Именно беспрецедентность нацистской идеологии и практики потребовала и беспрецедентных мер политико-правового реагирования, которые выразились в создании Нюрнбергского и Токийского трибуналов. Нюрнбергский трибунал ни в коей мере не был "скорой расправой победителей над поверженным врагом". Это был Суд Человечества над гитлеровским нацизмом - опаснейшим и масштабнейшим эксцессом идеологического, политического и военного варварства.

Так в Нюрнберге был воздвигнут Священный маяк с прометеевым огнем международного уголовного правосудия. Он был несовершенен, нес на себе отпечаток ретроактивного правоприменения, но он светил - и освещал человечеству путь к идеалу универсальной справедливости.

Что значит наследие Нюрнберга для человека XXI века? Это холодный гранит обелиска или живое отражение тревог и надежд наших дней, когда, судя по новостной ленте, события втягивают мир в роковую воронку "сила ломает право"? Вглядываясь в то, что происходило тогда в Нюрнберге, видим ли мы лишь суд победителей над побежденными или же рождение сути современного международного права? На каком языке говорил Нюрнберг? На языке триумфаторов, знакомом еще по барельефам древневосточных владык, или на языке универсальной человеческой справедливости?

Способна ли память о том, что произошло восемь десятилетий назад, стать маяком в тумане острых вызовов международному правопорядку, противостоять тьме, надвигающейся на цивилизацию права?

Нюрнбергский процесс был не только юридическим действом, но и колоссальным, говоря сегодняшним языком, исследовательским проектом. Было положено начало принципиально новой миссии правосудия, когда в судебном процессе устанавливается историческая правда.

Приговор базировался на множестве множеств неопровержимых, прочно закрепленных и всесторонне исследованных доказательств. Таковыми стало все, что позволяло восстановить картину нацистских злодеяний в мельчайших деталях: не только показания свидетелей, но и масса публичных и частных документов, материалы судебно-медицинских и иных экспертиз, кинохроника и т.п. Был сформирован колоссальный архив свидетельств. Во всеуслышание прозвучал голос жертв. И в этом состоит непреходящее этическое значение Нюрнберга, явившегося одновременно и актом правосудия, и актом поминовения.

Это был Суд Человечества над гитлеровским нацизмом - опаснейшим и масштабнейшим эксцессом идеологического, политического и военного варварства

Подобно гигантской линзе, Нюрнберг сфокусировал рассеянный свет тысяч фактов и свидетельств в лазерный луч юридической истины, пронзающий толщу лжи и фальсификаций, недоговорок и злонамеренного молчания. Именно поэтому, вопреки инсинуациям проигравшей (и процессуально, и исторически) стороны, утверждавшей, будто "сложнейшие сюжеты мировой политики Трибунал свел к черно-белым силуэтам назначенных виновными лиц", в документах процесса историческая правда и юридическая истина нераздельны.

Внешне Нюрнбергский трибунал явился миру подобно Афине, рожденной из головы Зевса, - в величественном всеоружии. Четыре державы-победительницы творили новый правопорядок на руинах поверженной государственности, вершили суд над побежденными.

Строго юридически он базировался на учредительной власти победителей, действовавших от имени человечества, представляемого Организацией Объединенных Наций. Лондонское соглашение и Статут Международного военного трибунала сыграли роль, mutatis mutandis, октроированной "малой конституции". Легальность Нюрнбергского процесса и принудительная сила его решений основывались на крахе нацистской государственности, оккупационном праве союзников, конституированном актом о капитуляции.

Но его легитимность обладала естественно-правовой природой, основываясь на общечеловеческих нравственных ценностях. В первую очередь - на справедливости. На убежденности в том, что есть преступления, чудовищность которых попирает саму идею человечности (delicta juris gentium), и что такие преступления должны быть пресечены в любом случае. Эта отправная точка помогла не только разрубить, не выходя за пределы правового поля, гордиев узел фашистского зла и покарать виновных в нем, но и утвердить иерархию ценностей, где право стоит выше силы, а преступления против человечности не знают срока давности.

Установления позитивного права призваны быть путем, ведущим к гражданскому миру и всему тому, чем это состояние обеспечивается. Ортодоксальный позитивист скажет: "Если есть асфальт и знаки - это и есть тот самый путь". Но тот, кто не утратил способность различать закон и право, возразит: "Если дорога ведет в пропасть, как бы ни была она ухожена и как бы ни был регламентирован проезд по ней, - это ловушка".

Позитивное право, оторванное от морали, - это всего лишь механика и арифметика, легко превращающиеся в механику пыток и арифметику убийств. Напротив, базируясь на нравственном фундаменте, правовые механизмы, потенциально способные причинить горе миллионам людей, несут в себе могучий гуманистический заряд. Для нас сегодняшних это прописные истины. Но на момент проведения процесса все было далеко не столь очевидно.

В условиях преобладающих правовых представлений той эпохи Трибунал столкнулся, казалось бы, с непреодолимой проблемой познания: как судить за преступления, которые на момент их совершения не были четко определены ни в национальном, ни в международном праве? Главный обвинитель от США Роберт Джексон писал в отчете президенту США: "Мы выбрали путь интерпретации существующих принципов, утверждая, что эти преступления были настолько очевидно преступны, что нарушали фундаментальные законы всех цивилизованных наций".

Может ли закон быть Правом, если он предписывает Зло? На этот вечный вопрос философии права в Нюрнберге прозвучал категорически отрицательный ответ. Подчеркнув в своих документах, что закон, попирающий моральные императивы, есть лишь "параграфированное (т.е. закрепленное в параграфах позитивного закона) убийство", Трибунал тем самым ознаменовал невиданный ни на национальном, ни тем более на международном уровне взлет естественного правопонимания.

Нацистская защита активно использовала аргументы юридического позитивизма: "Мы лишь исполняли законы, действовавшие на тот момент в нашем государстве". Но философским кредо Нюрнберга стала работа последователя Иммануила Канта, немецкого правоведа Густава Радбруха "Законное бесправие и надзаконное право" (1946 г.). Согласно "формуле Радбруха", несправедливые законы перестают отражать правовые принципы, по сути - правовые предписания. Это позволило оценить реалии национального правопорядка в оптике естественного права. Трибунал апеллировал к "высшим принципам", которые стоят над любым национальным законодательством.

Незримо присутствовала в дебатах, сотрясавших зал судебных заседаний, тень Иммануила Канта, чей категорический императив требовал относиться к человеку всегда как к цели и никогда как к средству. Ведь нацизм был предельным выражением того, против чего восставал в своих трудах великий мыслитель - против отношения к людям как к средству. Как к объектам дискриминации и пропаганды, бесчеловечных экспериментов и уничтожения (прикрываемых эвфемизмами наподобие "расовой гигиены", "окончательного решения" и т.д.). Нюрнберг следовал Канту и в том, что каждый человек, даже самый страшный преступник, имеет право на справедливый суд, ибо он остается человеком.

В выступлениях обвинителей и экспертов, в репликах судей, в обосновании принимаемых трибуналом решений разыгрывался эпический поединок между позитивистским (формально-нормативистским) и естественным правопониманием. Невидимая, но грандиозная по своей значимости и далеко идущим последствиям схватка. Естественное право предстало здесь не отвлеченной выдумкой кабинетных мыслителей, но действенной и грозной силой, подводящей решительную черту под преступным "правопорядком".

Естественное право - критерий оценки позитивного права. Нюрнберг убедил: в экстремальных случаях международная Фемида может и должна высвобождать свой взор от формализма юридико-позитивистской пелены, для того чтобы в свете естественного права увидеть ту бездну, в которую влекла бесчеловечная гитлеровская власть, прикрывшись такой пеленой.

Правопорядок государства - это неприкосновенное для внешнего вмешательства пространство. Суверенитет - это своего рода "кожа" "тела"-государства. Но что делать, если этот покров, призванный защитить организм от инфекций, сам становится источником страшной заразы? Если фундамент здания, которое призвано дать кров и безопасность, прогнил, изъеден вопиющим произволом и бесчеловечностью, а помещения используются как пыточные камеры, - тогда не заслуживает ли оно сноса? Нюрнберг ответил: "Да".

Нюрнберг установил, что суверенное государство не является абсолютной твердыней, не связанной кантовским "категорическим императивом". Международному праву вообще не свойственно ставить глобальные метафизические вопросы, оно ориентировано на прикладные цели. Однако именно в Нюрнберге прагматизм победителей удивительным образом совпал с универсальным моральным естественно-правовым императивом - наказать за чудовищные, бесчеловечные деяния, перед которым позитивное право оказалось бессильно.

Таким образом, Нюрнберг явился возмездием Злу и обозначением правовых начал послевоенного мира. Он воплотил торжество естественного права. Именно в дерзновенной попытке поставить Право выше Силы состоит его главное наследие, - пусть даже сама эта попытка была порождена превосходством правой силы, эта имеющая естественно-правовое происхождение легитимность перевешивает догматические, процессуальные и организационные несовершенства Нюрнберга, вместе взятые.

Сегодня, когда в отдельных правопорядках легализуется бесчеловечие, включая возрождение нацистской идеологии, некогда сделанный в Нюрнберге вывод обретает несомненную злободневность.

Уникальность Нюрнберга заключалась еще и в слаженной работе представителей различных правовых традиций - судей и прокуроров четырех стран. Это был не только институциональный, но и культурно-правовой эксперимент, который вполне мог провалиться. Однако, несмотря на отдельные разногласия, избранный формат доказал свою жизнеспособность.

Если право - это язык, то догматика - его грамматика. Если грамматика нарушена, смысл теряется и исчезает. Любому юристу известно, что без опоры на догматически прочные конструкции призывы к справедливости могут легко обернуться линчеванием, внесудебными или квазисудебными расправами.

Но как догматически охарактеризовать ситуацию "преступной системы (организации)", где вина размыта между тысячами исполнителей, каждый из которых номинально не более чем винтик? Как догматически описать преступление, совершенное без прямого приказа, но ввиду членства в определенной структуре? И в Нюрнберге удалось решить эту невероятно сложную задачу. Были выработаны догматически корректные понятия международной уголовной ответственности и коллективной вины, охватывающие всех виновных и не затрагивающие непричастных.

Главный документ, определивший догматику Нюрнберга, - Устав МВТ (приложение к Лондонскому соглашению от 8 августа 1945 года), - в этом плане характерен необычайно реализуемой новизной.

Впервые в истории введены категории преступлений, ставшие альфой и омегой международного уголовного права.

Статья 6 Устава установила три категории преступлений:

1. преступления против мира (Crimes against Peace): планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны;
2. военные преступления (War Crimes): нарушения законов и обычаев войны (убийства, жестокое обращение, депортация);
3. преступления против человечности (Crimes against Humanity): убийства, истребление, порабощение, депортация и другие бесчеловечные акты, совершенные в отношении гражданского населения.

Тем самым преступления против человечности были обособлены от военных преступлений и потенциально не требовали связи с военными действиями (хотя в Уставе такая связь отчасти еще присутствовала).

Нюрнберг высветил пробелы в так называемых "законах войны", что вскоре привело к кардинальному пересмотру Женевских конвенций (1949 г.). Они расширили защиту гражданских лиц и ввели принцип универсальной юрисдикции для военных преступлений (aut dedere aut judicare).

Статья 8 установила, что следование приказу не освобождает от ответственности, но может быть рассмотрено как смягчающее вину обстоятельство. Эта норма навсегда разрушила защитную конструкцию "я только выполнял приказ", которая веками служила оправданием для солдат и чиновников.

Много позже философ Ханна Арендт, наблюдая за процессом над Эйхманом в Иерусалиме, сформулировала концепцию "банальности зла", развивающую сделанные в Нюрнберге выводы. Чудовищные преступления совершаются не монстрами, но обычными бюрократами, "честно" исполняющими приказы. Как судить того, кто просто "хорошо делал свою работу"? Ответ Нюрнберга - личная ответственность каждого за свои действия, независимо от должностного положения и отношений субординации¹.

Наконец, агрессивная война была объявлена "высшим международным преступлением".

Хотя сам Нюрнбергский трибунал не применял универсальную юрисдикцию (он действовал на основе оккупационного права), заложенные им подходы дали импульс становлению этого принципа (например, процесс Эйхмана в Иерусалиме или дело Барбье во Франции).

Относительно догматических и процессуальных аспектов Нюрнберга следует учесть, что Трибунал был "хирургическим вмешательством" - болезненным, возможно, в чем-то несовершенным, но жизненно необходимым, чтобы предотвратить гангрену праворазрушающей мести, с одной стороны, и безнаказанности - с другой стороны.

В эпоху цифрового шума и искусственного интеллекта, в начале второй четверти XXI века мы оказались на перепутье. Создается впечатление, что заветы Трибунала поглощаются зыбучими песками охватывающего современный мир хаоса - геополитического и мировоззренческого.

Тогда, в 1946 году, Международный военный трибунал стал молотом, обрушенным на преступное государство и его правопорядок. Способна ли догматика международного уголовного права угнаться за изощренностью современных методов ведения войны?

Нюрнберг судил конкретных людей, по приказу которых были совершены неслыханные злодеяния. Но кто преступник сегодня? Кто является субъектом "преступления против человечности", когда автономный искусственный интеллект выбирает цель для удара? Программист? Или сам код? Оператор дрона, находящийся за тысячи миль? Искусственный интеллект, принимающий решение об атаке? Корпорация, продающая технологии двойного назначения?

Насколько нюрнбергские принципы могут быть соотнесены с ситуацией "гибридной войны", когда приказ об убийстве отдается через зашифрованный канал, а исполнитель находится за океаном? Насколько широкую трактовку выдерживает понятие "ответственность командования" и может ли, в частности, генеральный директор технологической компании нести ответственность за разработку программ, применение которых привело к совершению военных преступлений?

Тогда, восемь десятилетий назад, истина была запечатлена в документальных и устных свидетельствах. Сегодня она растворена в цифровом шуме. Все чаще и чаще мы сталкиваемся не столько с бумажными приказами, сколько с "цифровыми следами" (видео с дронов, чаты в мессенджерах и т.д.). Как нам не утонуть в этом потоке данных? Тогда свидетель смотрел в глаза обвиняемому. Сегодня свидетель - это сервер, хранящий логи в безмолвии дата-центров. Как допросить машину? Как заставить код чувствовать тяжесть клятвы?

Наконец, как отличить документальное доказательство от искусной подделки в эпоху постправды и deepfake? Тогда судья видел слезы свидетеля. Сегодня судья видит видеофайл, который мог быть сгенерирован нейросетью. Как отличить реальность от симуляции? Не оказывается ли наше познание в заложниках у вездесущих алгоритмов, которые решают, что мы увидим, а что останется в тени?

С одной стороны, как было уже отмечено, без четкой догматики правосудие рискует стать театром теней. С другой стороны, любое право, не утрачивая, конечно, своего догматического каркаса, должно быть способно к поступательному развитию, учитывающему концептуальную и технологическую динамику. Поэтому в международном уголовном праве XXI века не должно быть "серых зон" для преступлений против человечности. Этот впервые обоснованный и примененный в 1946 году состав должен, выражаясь образно, "дышать", т.е. совершенствоваться - в аспекте и юридической догматики, и философии права - с учетом меняющихся угроз.

То, что можно обобщенно назвать "герменевтикой Нюрнберга", в состоянии справиться с этими вызовами. Выявить все звенья цепи невидимой, протянутой через серверы и офшоры. Определить меру ответственности и оператора беспилотника, сидящего за пультом за тысячи километров, и корпорации, разрабатывающей технологии двойного назначения, и торговца, поставляющего воюющим оружие массового поражения. Осмыслить в качестве доказательств преступлений против человечности и алгоритмическую команду, и твит.

Однако познавательный оптимизм омрачают другие, не столь обнадеживающие наблюдения.

Представим позитивное право как полноводную реку. Она может живительно орошать пашни и сады, но может также быть мутным рассадником страшных инфекций. Нюрнберг стал беспрецедентной плотиной, впервые в истории человечества положившей предел безнаказанности национальных нормотворцев и правоприменителей. Но не деформировались ли в наши дни устои этой плотины под напором геополитического реализма и неолиберального цинизма?

В Нюрнберге принадлежащие к разным правовым традициям регулирование, правоприменительные подходы, доктрины удалось гармонично соединить в единую ткань, скрепляющую общечеловеческое понимание справедливости, добра и зла, преступления и наказания. Но не истлела ли она сегодня? Не превратилась ли в лоскутное одеяло, раздираемое различного рода меркантильными соображениями?

Горит ли в святилище современной международной уголовной юстиции огонь Нюрнберга? Или перед нами лишь угасающие угли, подернутые пеплом идеологических пристрастий и геополитических интересов? Не превращается ли в наши дни универсальная юрисдикция в орудие политической охоты?

В Нюрнберге был выкован "скелет" современного международного уголовного права. Казалось, в дальнейшем он должен обрести институциональные и нормативные "мышцы", соразмерные угрозам, нависающим над человечеством и, в особенности, над тем, что мы называем "человечностью".

Большинство населения Земли не считает МУС своим судом. Это навязывающий западные лекала суд глобальных элит, не имеющий ничего общего с Судом Народов

Однако после Нюрнберга прошло почти полвека, прежде чем были созданы международные трибуналы по бывшей Югославии (1993 г.) и по Руанде (1994 г.). Лишь в 2002 году начал работу Международный уголовный суд (МУС) в Гааге. Однако его юрисдикция не универсальна. И самое главное: звуки Нюрнбергского набата заглушаются здесь лязгом двойных стандартов и скрежетом внешнеполитических целеполаганий.

Отчего столько государств мира устранились от участия в деятельности МУС? Не по причине ли крайней неустойчивости этого учреждения, обусловленной его нескрываемой политической ангажированностью? Не потому ли, что, фигурально выражаясь, балки "храма правосудия" (каковым, по правде говоря, гаагский орган трудно называть даже риторически условно) в любую минуту могут обрушиться на тех, кто ему доверился?

Показательно, что большинство государств - постоянных членов Совета Безопасности ООН (Россия, Китай, США), а также такие крупнейшие державы, как Индия и Индонезия, не участвуют в его работе. Шаги, предпринятые этими и иными государствами по ограждению себя от гаагской юрисдикции, - симптом глубочайшего кризиса доверия к МУС.

Не менее примечательно, что, хотя большинство государств - постоянных членов Совета Безопасности ООН остаются вне Римского статута, этот орган вправе передавать дела в МУС (как было в случае с Ливией и Дарфуром). Это порождает "квазиуниверсалии": принципы, провозглашенные универсальными, фактически и юридически оказываются применимы далеко не ко всем.

Если Международный военный трибунал 1946 года схож с экстренно развернутым полевым госпиталем, то появившийся уже в нашем столетии Международный уголовный суд, вероятно, можно сравнить со стационарной клиникой. Но есть ли у нее лекарства от всех болезней, которые она собралась лечить? А персонал, обладающий надлежащей диагностической и терапевтической (не говоря уже о хирургической) квалификацией? А ресурсы для принудительного лечения? Каковы вообще реальные достижения этой лечебницы более чем за 20 лет существования, кроме успешного освоения миллиардных бюджетов?

В 80-летие со дня приговора Нюрнбергского трибунала идея и практика международного уголовного правосудия переживают глубокий кризис.

Как получилось, что из тигля, где ковались универсальные принципы, вышло нечто, схожее то ли с мрачной обителью, где истина меняет свои очертания в угоду политической конъюнктуре, то ли с платоновской пещерой, обитатели которой, отвернувшись от солнечного света, созерцают лишь уродливые тени, отбрасываемые идеологическими пристрастиями и геополитическими амбициями?

Сегодня мы тщетно будем искать следы прометеева огня в Гааге - там, где обретается учреждение, позиционирующее себя прямым наследником Нюрнберга. Сгущающиеся год от года тени - вот, пожалуй, единственное, что осталось в современном международном уголовном правосудии от нюрнбергского огня.

Но каким образом стала возможной роковая подмена зеркала истины сегодняшним кривозеркальем?

То, что свершилось в Нюрнберге, было воспринято мировым сообществом как восстановление космоса справедливости из хаоса насилия и произвола. Оставляя в стороне его собственно юрисдикционную роль, Нюрнберг стал - в глазах миллионов жертв и миллиарда наблюдателей - ритуалом, очищающим и объединяющим человечество. Между тем отношение большинства человечества к МУС характеризуется глубоким отчуждением. В странах Глобального Юга он воспринимается не стражем права, но средством западного доминирования, клубом избранных, вершащим судьбы "варваров".

По всей видимости, это происходит оттого, что институт международной уголовной юстиции превратился в театр абсурда, где роли судей разобрали представители Глобального Запада, а остальным отведены только роли подсудимых. Оттого, что практика МУС фрагментирует нюрнбергское наследие, лишая его цельности и взаимосвязанности, выхватывая из него одно лишь то, что удобно заправилам глобальной закулисы.

Нюрнбергский процесс стал судьбоносным для международного уголовного права и правосудия ввиду присущей ему нравственной ясности, твердого морального консенсуса. Собственно, именно эти качества и сделали его возможным. И судьи, и прокуроры там руководствовались общими естественно-правовыми представлениями - в целом одинаковым пониманием требований морали, совести и разума. Все они были равным образом убеждены в том, что совершенные нацистами злодеяния угрожают цивилизованному существованию человечества как таковому, а потому не могут быть оправданы какими бы то ни было соображениями - юридическими, идеологическими, мировоззренческими. В документах Трибунала человечество говорит на едином, основанном на общем цивилизационном наследии языке, неразрывно связующем мораль и право.

В Гаагском уголовном суде (который, по правде говоря, сложно назвать "Международным" в полном смысле этого слова) это единство отсутствует начисто. В ряде исследований убедительно показано, что судьи, представляющие различные правовые, культурные и политические традиции, голосуют в соответствии с так называемыми "коалиционными моделями" - по принципу политического блока, региональной принадлежности или общего идеологического наследия, не исходя из каких-либо действительно правовых, т.е. объективно-нейтральных критериев.

В гаагском кривозеркалье право перестало быть экзистенциально значимым "минимумом морали" и превратилось в язык (гео)политического торга, идеологических симпатий-антипатий и т.д. Отсюда стремительная деуниверсализация всех подходов, которыми МУС пытается оперировать в качестве безусловно всеобще обязательных.

Иными словами, в противоположность Нюрнбергскому трибуналу гаагская институция не имеет под собой целостного этико-правового базиса. Его заменил разномастный массив конкурирующих установок - условно либерализма, постсоциализма и постколониализма, отчасти исламизма и т.п., - далеких от естественно-правового подхода, лежащего в основе Нюрнбергского процесса. Немудрено, что в решениях МУСа отражаются не столько нормы ius cogens, сколько поляризация современного мира, резкое разделение на отдельные политические и цивилизационные лагеря.

Тем самым, отвергая основной - ценностно-сущностный - критерий универсальности, МУС не является и не может являться подлинно универсальным судом в том смысле, в каком был Нюрнбергский трибунал.

Нюрнберг реализовал классическую модель уголовного наказания на основе принципа ретрибутивизма (от лат. retribution - "воздаяние") - справедливое воздаяние, т.е. возмездие, соразмерное тяжести преступления. Виновные были в руках суда и понесли реальное наказание - смертную казнь, длительные сроки заключения. Наказание было неотвратимым, а зло, за которое оно воздавалось, - безусловным. Все это создавало эффект триумфа права и морального катарсиса.

К тому же мандат Международного военного трибунала имел четкие временные рамки, а потому он не нуждался в бюрократическом самосохранении, был неподвластен рутине.

Смешно и грустно сопоставлять эти признаки нюрнбергского правосудия, стяжавшие ему признание и признательность многих поколений, с тем, что творится в Гааге.

Здесь перед нами в первую очередь бюрократическая машина с огромным годовым бюджетом, раздутым штатом сотрудников, ведущая самодостаточное существование, почти в полном отрыве от реалий. Об этом, помимо прочего, свидетельствует упорство претензий МУС на универсальность, которой он однозначно не может обладать. Ведь его легитимность - чисто договорная. Уголовное преследование российскими властями функционеров МУС, затеявших безумный фарс с ордерами; санкции США против прокурора МУС и т.д. - все это конституционно обусловленные меры уголовно-процессуального реагирования в связи с посягательством наднациональной структуры на суверенное верховенство.

Напомним, что Нюрнберг исходил из универсалистского мировоззрения. Это мировоззрение, питаемое идеями Просвещения и памятью о трагедии Второй мировой войны, доминировало до конца XX века. И в том, что впоследствии все больше государств считают универсальную юрисдикцию угрозой своему суверенитету, во многом повинна именно гаагская практика, выстраиваемая не столько на правовых, сколько на идеологических посылках. Даже искренним энтузиастам действующего на постоянной основе международного уголовного правосудия, а таких было немало и в нашей стране, вскоре стало ясно: то, что поначалу воспринималось не всегда уместной, но идеалистической по своей природе юридизацией международных отношений, служит лишь ширмой для неолиберального интервенционизма.

Не случайно для Глобального Юга гаагский орган является символом неоколониального контроля. Большинство населения Земли не считает МУС своим судом. Это навязывающий западные лекала суд глобальных элит, не имеющий ничего общего с Судом Народов.

В древнегреческом мифе разбойник Прокруст укладывал путников на свое ложе и отрубал им ноги, если они были длиннее, или вытягивал суставы, если короче. Подобно античному головорезу, функционеры МУС то растягивают, то обрезают принципы верховенства права, подгоняя их под политические амбиции отдельных государств, попирая основополагающую для цивилизации права идею равенства всех перед лицом закона. Симптоматично, что на ложе гаагского "правосудия" укладываются преимущественно африканские лидеры. Большинство его расследований и приговоров касалось африканцев, что породило устойчивое мнение о нем как о "суде для черных" - инструменте неоколониализма.

Дело Лорана Гбагбо, ивуарийского экс-президента, - МУС восемь лет судил только одну сторону конфликта, а уже оправданного лишил свободы на два года (до рассмотрения поданной прокуратурой апелляции), - иллюстрирует эту "прокрустову" логику, по которой африканские лидеры должны либо соответствовать ожиданиям Запада, либо быть отсечены от власти и препровождены в МУС.

Дело Банды в Дарфуре высветило другую грань кривого зеркала: МУС быстро отреагировал на нападение на миротворцев ООН, но годами игнорировал массовые убийства гражданского населения.

Итак, деятельность МУС демонстрирует поразительную избирательность. Более чем за 20 лет существования он упорно избегал расследования преступлений военных контингентов США в Афганистане и Ираке, но проявил чудеса скорости в делах против должностных лиц незападных стран. Это не просто эпизодическое применение двойных стандартов, но селективное правоприменение.

Впрочем, в последнее время МУС словно сообразил, что все первые 20 лет своего существования он занимался почти исключительно конфликтами в Африке, не обращая внимания на насилие со стороны могущественных западных государств, и это плохо согласуется с его же велеречивыми заявлениями о всеобщем правосудии. И предпринял попытку преследования лидеров западных и влиятельных государств. Парадоксальным образом на этом направлении он рискует потерпеть окончательный крах из-за саботажа его предписаний творцами неолиберальной глобализации (правовым придатком которой он сам является) в лице западных государств, не исключая и участников Римского статута.

Приведем лишь некоторые примеры, наглядно подтверждающие, что политическая целесообразность у коллективного Запада неизменно перевешивает формальные международные обязательства.

Так, когда главный прокурор МУС запросил ордер на арест руководства Израиля и ХАМАС, правительство Великобритании заявило, что МУС, по всей вероятности, не обладает юрисдикцией в Палестине. Канцлер Германии Олаф Шольц публично признал, что "не может представить" ареста израильского лидера на немецкой земле. МИД Франции указал, что, поскольку израильский премьер-министр обладает иммунитетом как глава государства, не входящего в состав Международного уголовного суда, Франция не намерена исполнять ордер на его арест. Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан демонстративно принял Нетаньяху с почетом и объявил о выходе из Римского статута.

Помимо прочего, все эти демарши сообщают дополнительный импульс к политизации. МУС еще более ощущает себя "осажденной крепостью" и настойчиво ищет покровительства сильных мира сего, а это неизбежно ведет к возрастанию сервилизма в его деятельности. Неудивительно, что предпринимаемые им юрисдикционные действия сплошь и рядом в первую очередь направлены на оказание морального и политического давления.

Ярчайший пример - ордера на арест глав государств, не являющихся участниками Римского статута. Юридически это, мягко говоря, нонсенс, но медийно - скандально громкий жест, на что, собственно говоря, и делалась ставка хозяевами гаагского паноптикума. И обычное международное право, и Устав ООН твердо защищают иммунитет высших лиц государства. МУС же настаивает, будто Римский статут якобы отменяет эти иммунитеты, причем не только для стран-участниц, пытаясь при этом судить граждан стран, не являющихся участниками Статута, за деяния, которые эти государства не считают подсудными МУС.

Все это грубейшим образом нарушает основополагающий, известный еще римлянам принцип pacta tertiis nec nocent nec prosunt (договоры не создают обязанностей для третьих лиц). Попытка МУС создать сверхконституционную вертикаль с наднациональным юрисдикционным органом во главе, стать светским папой римским, объявляющим интердикты главам непокорных государств, штампуя ордера, которые не могут быть исполнены без риска третьей мировой войны, не просто провалилась, но внесла решающий вклад в дискредитацию МУС. Игрища с ордерами возмутили даже США, которые ввели санкции против его сотрудников.

Нюрнбергский завет в области пеналистики (наука об уголовном наказании) - это принцип неотвратимости кары за преступления, направленные contra omnes, против всего человечества. Гаага же, напротив, демонстрирует чудеса двойной бухгалтерии, без устали лавируя между декларируемой универсальностью и фактически непомерной ангажированностью. Так, например, когда встает вопрос о преступлениях военнослужащих стран НАТО (например, в Афганистане или Ираке), гаагский меч чудесным образом тупится. В результате международная уголовная ответственность окончательно перестала быть инструментом восстановления нарушенного баланса (retributio).

По сути, гаагская институция на наших глазах превратилась в заурядное средство lawfare (правовой войны), где к праву прибегают как к подручному средству идеологических противостояний и геополитических схваток. Приоритеты МУС отражают не столько объективную тяжесть преступлений, сколько политическую повестку.

Завещанный Нюрнбергом меч международной уголовной ответственности - тяжелый, прямой и неотвратимый - заменен в практике МУС на отравленный кинжал инсинуаций. Обвинения часто строятся на презумпции виновности определенных политических фигур, процесс становится важнее истины. Наказание, следуя общей деградации пеналистической логики, перестало быть следствием доказанного деяния. Вместо сурового, но справедливого воздаяния мы видим фарс, где правовая риторика используется для демонизации геополитических и идеологических оппонентов.

Свыше трех десятков неисполненных ордеров на арест - свидетельства не только потрясающего бессилия МУС, но и его политизации. Ведь выдача ордера, который заведомо невозможно исполнить, - это символический жест, инструмент политического давления, а не подлинного правосудия. Сравним с Нюрнбергом, с его реальным, приведенным в исполнение наказанием.

Сосредоточившись на вторичных последствиях, игнорируя первопричину конфликтов, если она исходит от "своих", Гаага, по сути, девальвировала jus contra bellum (право против войны). И если в Нюрнберге право победителей стало правом для всех (универсализация справедливости), то гаагский "анти-Нюрнберг" - это попытка утвердить "право победителей" именно в клановом смысле: право западного меньшинства судить всех остальных. Массовый исход из-под юрисдикции МУС, в том числе путем отзыва подписи под Римским статутом и отказа от ратификации, - зримое подтверждение того, что международное сообщество не признает за орудиями гибридных войн, пусть даже облаченными в судейские мантии, какого бы то ни было права говорить от имени человечества.

Селективное правоприменение, игнорирование резолюций СБ ООН, когда они невыгодны центрам, финансирующим деятельность МУС, попытки преследовать лидеров стран, не ратифицировавших Римский статут, профанируя само это соглашение, хаотизируют международное право в целом.

В связи с этим порой приходится слышать, что деятельность МУС ведет международное уголовное правосудие к упадку. Увы, дело не ограничивается эпизодами процессуальной непоследовательности, непрозрачностью процесса принятия решений, избирательностью правоприменения. В Гааге компрометируется сама идея международного уголовного правосудия. Храм правосудия превращен в судилище, скопище геополитических аппетитов и идеологических фобий.

Как представляется подоплека деградации МУС - это поражение неолиберального гегемонизма. Римский статут пришел из 1990-х на волне ожидавшегося глобалистами "конца истории". Но укрепление суверенитета в России, Индии, Бразилии и других странах, бурный рост Китая сняли все сомнения: история продолжается. Вдохновлявшая же создателей МУС концепция "ответственности по защите" воспринимается всеми этими странами как неприкрыто интервенционистская. В итоге МУС стал заложником идеологической шизофрении: он пытается применять нормы, рожденные в эпоху гегемонии США, против несогласных с этой гегемонией, не имея при этом ресурсов и воли судить саму гегемонию. Которая, добавим, уже далеко не гегемония.

При всех своих неизбежных недостатках Нюрнберг в тех конкретных исторических условиях стал оптимально возможным свершением международного правосудия, где Правда (Дике) шла рука об руку с Возмездием (Немезидой). В Гааге же на месте алтаря правосудия мир видит обслуживающую глобальный Запад, так сказать, оружейную мастерскую, где из обломков универсальных принципов куют молнии для новоявленных "олимпийцев" и оковы для всех остальных.

Глубинный смысл Нюрнберга восходил к платоновскому пониманию наказания, постигающего преступника не по праву силы, а по силе права. Да, номинально это был суд победителей над побежденными, но сущностно его решения основывались не на произволе триумфаторов, но на общечеловеческих представлениях о справедливости.

Гаагская же "истина" не является универсалией; она глубоко ситуативна и конъюнктурна. Если Нюрнберг ответил на вопрос: "Как судить абсолютное Зло?", то Гаага выполняет запрос: "Судить зло относительное, полезное для одних и вредное для других". В итоге онтология правосудия вытеснена прагматикой политической целесообразности, а поиск истины - процедурно-риторическими ухищрениями, софистикой.

Если Нюрнберг, очищая Германию, да и весь мир, от скверны нацизма, утверждал универсальность представлений о справедливости, преступлении и надлежащем наказании, то Гаага предлагает универсальность процедуры, наполненную партикулярным содержанием. Однако строгая нормативно-формальная процедура, даже если допустить таковую у МУС, вовсе не гарантирует правовой справедливости сущностной.

В Нюрнберге человечество поклялось: "Никогда снова". Верность заветам Нюрнберга скрепляет святость памяти о жертвах и четкое осознание ответственности перед будущим. Между тем, пребывая в неизлечимой исторической амнезии, МУС подменяет память сиюминутными политическими играми, игнорирует преступления неонацизма и реабилитацию пособников агрессоров. Отношение влиятельных сил в западном обществе, медиумом которых выступает МУС, к неонацистским тенденциям и на Украине, и в Европе определяется опаснейшей по своим последствиям и предательской по отношению к наследию Нюрнберга формулой "пусть существуют".

В идеологическом плане Нюрнберг закрепил победу ценностей, на которых стоит цивилизация права, над жутью антиценностей, под флагом которых нацизм посягнул на нравственные первоосновы человеческого бытия. Между тем гаагская трактовка обращает универсальную юстицию в троянского коня коллективного Запада. Продаже справедливости с аукциона геополитических торгов аккомпанируют трескучие рассуждения об универсалиях и всеобщем равенстве.

Нюрнбергский трибунал был временным органом, созданным в чрезвычайных условиях, однако обладавшим колоссальной легитимностью. МУС - это перманентный механизм, созданный в относительно спокойные годы, однако его легитимность сокращается быстрее, чем бальзаковская шагреневая кожа.

В результате на обломках послевоенного миропорядка вместо храма Фемиды оказалось возведено капище, где, возглашая, что "преступление есть то, что выгодно квалифицировать как преступление сильным мира сего", молятся двуликому Янусу; подменяют универсализм избирательностью, принципы - конъюнктурой; где невооруженным глазом виден катастрофический дисбаланс между тремя главными координатами пеналистики: опасностью деяния, строгостью наказания и его неотвратимостью.

Претендуя на нюрнбергское преемство, МУС на деле стал его антиподом. Если Нюрнберг был зеркалом истины, явив человечеству лики права и правды, то в гаагском кривозеркалье черты правосудия искажены до неузнаваемости, а справедливости и вовсе не разглядеть. В своем нынешнем виде МУС может служить яркой иллюстрацией того, что Карл Шмитт называл "политической теологией". Все ключевые понятия, фигурирующие в его документах, - юрисдикция, преступление, агрессия, гуманитарная интервенция и т.д., - на поверку оказываются насквозь пронизанными политическими мотивами. Поэтому возвращение к нюрнбергским принципам требует не просто реформы процедур.

Задуманный как щит человечества, МУС превратился в дубинку, которой пытаются поразить отказывающихся встраиваться в однополярную модель мира. Он оказался регламентарно наиболее проработанным, самым дорогостоящим и одновременно самым бессильным судом в истории. Высокое бремя Нюрнбергского наследия оказалось слишком тяжелым для него. Или, быть может, слишком светлым и чистым для той мглы, которая ныне сгущается в мире…

Что касается нашей страны, России, то для нее Нюрнберг был и остается Судом народов, отвергающим релятивизм в вопросах добра и зла (особенно тогда, когда масштабы зла угрожают и цивилизации права, и человеческому бытию как таковому). Его правовая и моральная сила, вытекая из стоящих выше воли любого государства надпозитивных принципов цивилизации права, затмевает все его формальные изъяны.

Более того, значение Нюрнберга не исчерпывается судом над нацизмом. Во многом это отправной пункт всего послевоенного мироустройства. Поэтому попытки ревизовать наследие Нюрнберга равнозначны пересмотру итогов Второй мировой войны, умалению роли СССР в разгроме фашизма, "забвению" преступлений нацистов. Все это мы рассматриваем не просто как заблуждения и пустые фантазии, но как атаку и на действующее международное право, и на нашу конституционную идентичность.

Отстаивая незыблемость Нюрнбергских принципов, закрепленных в Уставе ООН, российская правовая школа и российская дипломатия отражают все попытки их извращения. В частности, криминализация отрицания фактов, установленных приговором Нюрнбергского трибунала (ст. 354.1 УК РФ), претворяет завет Нюрнберга о неотвратимости наказания и недопустимости забвения преступлений против мира и человечности.

В отличие от коллективного Запада Россия твердо помнит: Нюрнберг стал возможен потому, что были общая победа над чудовищным Злом, общая жертва и общая память. Сегодня, когда Запад предает эту память, Россия хранит то завещанное Нюрнбергом экзистенциальное понимание международного правосудия, которое на Западе подменили процедурными играми.

Создана обширная сеть государственных и общественных учреждений по сохранению Нюрнбергского наследия. Российское историческое общество, Следственный комитет, Министерство иностранных дел нацелены в своей деятельности, в том числе, на защиту исторической правды. Создание Национального центра исторической памяти при Президенте России обеспечивает защиту нюрнбергских заветов на высшем государственном уровне. Проведение международных форумов, таких как "Без срока давности. Нюрнберг. 80 лет", публикация архивных документов, повседневная деятельность правоохранительных органов в этом направлении, - все это создает живую, действующую инфраструктуру памяти, контрастирующую с амнезией и бессилием Гааги.

В противоположность МУС Россия демонстрирует способность к оптимально действующему правосудию, а не к его имитации. Наши правоохранители активно обращаются к документам Нюрнберга в своих расследованиях преступлений нацистов в годы войны и на современной Украине. Помимо уже упомянутого законодательного закрепления недопустимости реабилитации нацизма, скрупулезный сбор доказательств преступлений украинских неонацистов - прямое продолжение дела Нюрнберга. Уголовное преследование и наказание за реабилитацию нацизма - реальность российского правоприменения.

Нюрнбергский императив - "преступления против человечества не должны оставаться безнаказанными" - никуда не исчез.

Но кто и как будет реализовывать эти заветы в мире, где новейшая инверсия международного уголовного правосудия стала заложником геополитики и идеологических фобий, где кривые зеркала множатся, а ясных отражений становится все меньше? На этот вопрос человечеству еще предстоит ответить.

В этой, без всякого преувеличения, критической ситуации, когда Право отступает перед Силой невиданными за все минувшие с Нюрнберга годы темпами, Россия отстаивает классическое международное право, основанное на суверенитете основных его субъектов - государств, от сонма новоявленных "правил", в том числе и от политизированной практики Гааги. Отказ от ратификации Римского статута - это не изоляционизм, но элементарная предосторожность, насущная защита конституционной идентичности. Защищая основы международного правопорядка от разрушения гаагским волюнтаризмом, Россия по-прежнему видит в международном праве гармоничную систему договоренностей равных субъектов, а не диктат кем-то спущенных сверху распоряжений.

В связи с этим Россия защищает позабытые Западом заветы Нюрнберга не только в национальном пространстве, но и на международной арене. Именно поэтому, последовательно отстаивая принцип суверенного равенства государств, закрепленный в Уставе ООН, Россия не признает юрисдикцию МУС, который пытается навязывать свои решения государствам, не дававшим на то согласия. Наша страна выступает против практики, когда постоянные члены Совета Безопасности (США, Великобритания, Франция) могут инициировать расследования против других государств, оставаясь неприкосновенными сами.

Доктрина Нюрнберга о естественном праве и универсальных правах человека означает не отрицание суверенитета и верховенства национальной Конституции и закона, а недопустимость их использования властями для того, чтобы совершать инфернальные злодеяния, преступления против человечности. Следовательно, в цивилизации права суверенная власть не может посягать на неотчуждаемые права человека. Суверенитет не означает безнаказанности. Но и правовой универсализм не означает возможности межгосударственного клана расправляться с неугодными государствами и их лидерами. Подлинное правосудие возможно только там, где есть уважение и к суверенному равенству государств, и к неотчуждаемым правам человека.

Как было отмечено, подход орудующего рычагами наднациональной юрисдикции Запада к "духу Нюрнберга" не только инструментален, но и сугубо циничен. Он обращается к нему для ускоренного демонтажа суверенитетов, устранения лидеров, замеченных в нелояльности глобальному истеблишменту. В отличие от Запада в российском обществе тезис о недопустимости нацизма обладает высоким консолидирующим значением. Во имя народной памяти о миллионах погибших наша страна отстаивает такую архитектуру международной уголовной ответственности, которая, будучи основанной на суверенитете и равноправии, позволяла бы дать максимально суровую оценку всем злодеяниям, подобным учиненным нацистами. Независимо от того, кем они были совершены. Именно поэтому Россия выступает за более справедливое и деполитизированное правосудие на базе альтернативных, свободных от западного патронажа институтов.

Восстановление доверия к международной уголовной юстиции возможно только через разработку ее новой архитектуры, избавленной от пороков, которые сделали МУС инструментом политического произвола.

И здесь следует быть реалистами: окно возможностей для международного правосудия, в особенности же правосудия уголовного, открывается лишь тогда, когда существует консенсус крупнейших держав, от которых прежде всего зависят международная безопасность, сохранение мира на всей планете.

Завершая, обращусь к образу наследия Нюрнберга как величественного маяка, озаряющего просторы международного права. Чем больше времени проходит с момента его воздвижения, тем больше его свет зависит не только от мощности самой лампы, но и от усилий хранителей. От тех, кто каждодневно ухаживает, тщательно чистит его стекло, бережно ремонтирует обветшавшие ступени. От тех, кто поддерживает пламя маяка во имя жизни цивилизации права.

[1] В 1950 году Комиссия международного права ООН обобщила правовые положения, лежащие в основе Устава и приговора Трибунала, сформулировав семь Принципов Нюрнберга. Они стали основой для всего последующего развития международного уголовного права:

• принцип I: любое лицо, совершившее международное преступление, несёт за него ответственность;
• принцип II: отсутствие наказания за данное деяние во внутреннем праве не освобождает от ответственности;
• принцип III: главы государств не освобождаются от ответственности;
• принцип IV: действие по приказу не освобождает от ответственности;
• принцип V: каждый имеет право на справедливый суд;
• принцип VI: определяет категории преступлений (аналогично Статье 6);
• принцип VII: соучастие также является преступлением.