«Редакция Елены Шубиной» выпускает дебютный роман Людмилы Садовниковой, рассказывающий о жизни на Урале в советские годы. Сама автор родом из Нижнего Тагила, и книга ее наследует уральским сказам Бажова и полемизирует с Толстым. Чем обернулись в ее романе бажовская магия и толстовская мысль семейная, разбирается Валерия Пустовая.

В аннотации автор представлена как филолог, исследовательница поэзии первых лет СССР, коллекционер-любитель и начинающий книговед. Вот то немногое, что мы о ней знаем. При этом повествование о взрослении девочки-сироты Верки из уральской деревни прошлого века в романе ведется вовсе не от автора. Мы слышим чей-то голос, который никогда не остается беспристрастным и говорит с нами вживую. И даже как будто это не один голос, а несколько, из-за чего рассказ получается крайне противоречивым.

Только что героиню сравнивали с «мадонной Бенуа», и вот уже честят «подлой бабой». То голос на говор местный сбивается, то переходит на всамделишные, в столбик, стихи. То нам обстоятельно описывают приготовление пирогов с кашей, пирожков с бульоном, а потом порядок деревенских похорон — и тут же подробно, со вкусом к суеверным страхам живых перед мертвыми излагают мистические сны. Провидят будущее, так что вовсе и не спойлер это — заранее узнать, что выживет девочка-сирота, уедет из деревни, заведет семью, о которой мечтала с голодного детства. Но где-то раз — и оборвут вопросы: «Может быть, читатель, однажды ты это и узнаешь. А может, и нет».

А главное, голоса эти все время спорят. То со Львом Толстым и всей литературой, доказывая, что люди, о ком голоса рассказывают, «не в книжке печатанной жили». То с читателем — объясняя место рукоприкладства в семейном счастье и попрекая тем, что нынче уж не поклоняются хлебу. И главную героиню, как и других девок и баб вокруг, то баюкают, то понукают: «Надо жить!»

Перед нами обновленный уральский сказ — так хитро устроенный, что и не поймешь, где граница между историческим фактом и художественной реконструкцией.

С самого начала нам известна достоверная точка обзора прошлого: 2021 год, когда в родные для семьи места, в деревню Висимо-Уткинск, к уральским корням припасть едет внучка той самой Веры. А значит, роман Людмилы Садовниковой — о бабушке.

В 1930-е, когда лихая разлучница расколола ее семью и выжила из дома родную мать, бабушке Вере не было и десяти. Голод и изнуряющий труд 1940-х встретила Вера подростком — и в полном одиночестве: отец умер, мачеха отбывала срок. В 1950-е работает Вера учительницей в Нижнем Тагиле, обустраивает сначала угол, потом комнату для молодой своей семьи. На 1960-х роман заканчивается, оставляя Веру матерью уже выросшего сына, но так и не дав ей освободиться от боли сиротского детства.

Вещественные доказательства прошлого тут и там внедряются в роман. Выцветшие фотографии: их образы на снимках старательно описаны и сопоставлены с тем, что о них рассказывают. Мебель ручной работы — растерявшая детали, списанная на дачу, но хранящая память о мастерстве деда, который ее собрал, и времени, когда все, от занавесок до пельменей, нужно было делать своими руками. Обрывки песен и прибаутки, рецепты и обряды, о деталях которых чуть не до драки спорят деревенские старухи.

Роман настаивает на достоверности, цепкой привязанности к фактам прошлого — недаром и повествует последовательно, с непременным указанием и года, и месяца. Но это не реалистичная хроника, не семейная сага. И даже не обещанный в аннотации магический реализм.

Это поэма в прозе, исследующая парадокс жизни — бесконечно воспроизводимой, но легко обрываемой. «Надо жить!» — в этом призывном рефрене, сшивающим судьбы сначала деревенских, а потом городских жителей в роман, нет витальности и оптимизма. Это окрик с другой стороны бытия, откуда прошлое видится неисправимым черновиком будущего, а жизнь — репетицией умирания. Именно смерть — ее постоянная близость и неотвратимость — понуждает, как это сказано в романе, «толкошиться»: добывать если не хлеб, то черемшу с лебедой, рожать и поднимать детей, латать дом, гнуть спину в огороде.

«Мать-и-мачеха» — наглядный символ не только сюжетной оси романа, но и его философии. Годами Вера остается под властью неласковой и разбитной мачехи — сиротой при вытесненной из дома, живой матери.

Недоступная родная мать и неотвязная греховодница-мачеха сливаются в образ-перевертыш, который разом утешает и жалит. И так же слиты в романе образы жизни и смерти: непонятно, кто из них человеку мать, а кто мачеха, кто приголубит и силы даст, а кто измучает и опустошит.

Почему выжившая и выросшая в уважаемую жену, мать и бабушку Вера — не спойлер? Источник внезапных поворотов сюжета в романе — не внешние испытания, а душевное состояние человека. Герои Садовниковой ищут лазейку в крепко сбитой ограде из нужды, общественных требований и семейного долга. Надрыв в романе появляется из-за невозможности вписать в предложенные жизнью обстоятельства простые нужды души. И тогда мистика в романе — это метафора. Образ душевного надлома, когда героев выносит за грань обыденности и они чувствуют близкое дыхание иного мира.

История семьи у Садовниковой — это история невысказанных и непрожитых чувств. Обещая себе никогда не уподобляться ни матери своей, ни мачехе, Вера не замечает, как подчиняет свою жизнь болезненной памяти о них обеих. И вот уже Вера, в начале романа казавшаяся нежным, хоть и приувядшим без нежности и тепла цветком, вырастает в гибрид матери и мачехи, передающий по наследству страх голода — не только хлебного, но и сердечного.

Садовникова Людмила. Мать-и-мачеха: Роман.— М.: АСТ: РЕШ, 2026.