Неоконченный фильм Сергея Эйзенштейна «Да здравствует Мексика!» впервые показали в России с новым оркестровым саундтреком, сыгранным вживую. Картину продемонстрировали в Большом зале консерватории в сопровождении компиляции из музыки мексиканского классика, современника режиссера Сильвестре Ревуэльтаса. А за дирижерский пульт встал мексиканский маэстро Эдуардо Гарсиа Барриос, который и руководил проектом по озвучанию ленты. «Известия» оценили диалог двух национальных культур.

Эйзенштейн вместе со своими постоянными соратниками — оператором Эдуардом Тиссэ и ассистентом Григорием Александровым — работал над картиной о Мексике в начале 1930-х. Режиссер стремился показать многообразие культуры, традиций, нравов, социальных укладов этой страны через несколько новелл — кинематографических «песен», которые должны были сложиться в «многокрасочный фильм-симфонию» (по определению автора). Концепция диктовала новаторскую форму, соединяющую разные жанры: документальные съемки здесь сочетаются с игровыми, событийные эпизоды — с видовыми.

Но завершить проект не удалось: во-первых, закончились деньги, а во-вторых, советские власти потребовали окончания затянувшейся командировки группы, угрожая в противном случае признать кинематографистов невозвращенцами. Причем выкупать отснятый материал СССР не захотел. «Его считают дезертиром, который порвал со своей страной», — писал Сталин об Эйзенштейне американскому продюсеру фильма Эптону Синклеру.

Режиссер был вынужден оставить негатив за границей и, вернувшись в Москву, попрощаться с надеждами когда-либо вернуться к этой работе. Синклер же разрешил использование материала другим кинематографистам, чтобы окупить свои затраты, — так с 1933 года стали появляться различные ленты, где использовались эйзенштейновские съемки, хотя к авторскому замыслу они имели весьма опосредованное отношение. Только в конце 1970-х, когда пленку получил Госфильмофонд СССР, Александров подготовил версию, которая должна была следовать плану Сергея Михайловича.

Правда, стиль самого Александрова бесконечно далек от эйзенштейновского. И хотя в монтаже ему помогала Эсфирь Тобак, работавшая над «Александром Невским», «Бежиным лугом» (уничтоженным) и «Иваном Грозным», получилось нечто куда более обычное, именно по манере повествования напоминающее скорее просветительские документалки советского ТВ, нежели упругую эмоциональную «киноречь» Эйзенштейна.

Еще одна проблема связана с музыкой. Поскольку до постпродакшна немой фильм не дошел, саундтреком даже не занимались. Эйзенштейн предполагал, что композитором мог бы быть Карлос Чавес, но всё это осталось на уровне размышлений. В версии Александрова звуковую часть взял на себя Юрий Якушев — получилось нечто фоновое и изобилующее штампами, вдобавок утяжеленное закадровым голосом, поясняющим повествование (создатель «Веселых ребят» и «Цирка» вообще считал, что авангардный метафоричный киноязык его наставника без словесных комментариев будет непонятен советскому зрителю).

И вот в Мексике решили исправить ситуацию и подобрать для видеоряда, столь ярко рассказывающего об этой стране, подлинно национальную оркестровую музыку. Правда, выбран был не Чавес, а другой классик того же периода — Сильвестре Ревуэльтас, из опусов которого и сделали компиляцию, наложив ее на видео (нечто подобное полувеком ранее осуществили в СССР с другой лентой Эйзенштейна — «Броненосец «Потемкин», использовав симфонии Шостаковича).

У руля проекта оказался Эдуардо Гарсиа Барриос — не только известный дирижер, но и крупный государственный деятель, координатор Национального совета по вопросам культуры и искусства Мексики. Впервые он рассказал об этой работе в прошлом году на научной конференции в Московской консерватории, приуроченной к 100-летию фильма Эйзеншейна «Броненосец «Потемкин». Символично, что европейская премьера состоялась в той же институции и с ее же оркестром. Коллаборация двух стран, заданная Сергеем Михайловичем почти 100 лет назад, возродилась в новом виде.

Художественный результат оказался во всех смыслах ярким. Во-первых, лента лишилась налета познавательной телепередачи, который был так силен у Александрова. Во-вторых, полная мексиканского колорита, но при этом сложная, модернистская по технике, богатая на оркестровые эффекты музыка усилила эмоциональность многих сцен и вместе с тем подчеркнула их неоднозначность.

Так, например, совершенно иначе теперь смотрится сцена религиозной церемонии — празднование 400-летия чудотворной иконы пресвятой девы Гваделупской. Кадры с самоистязанием кающихся, ритуальными танцами и имитацией шествия на Голгофу сопровождаются неистовым «шаманским» звуковым потоком, исполненным архаической энергии (можно здесь вспомнить «Весну священную» Стравинского, изображающую «картины языческой Руси»).

Не менее смелое решение и в эпизоде корриды. Эйзенштейн фиксирует реальное событие, показывая не только издевательства над быком, но и восторги зрителей на трибунах. Сегодня такое зрелище шокирует (во время показа в консерватории некоторые даже выходили из зала), но 100 лет назад восприятие было иным: в Мексике 1930-х это и праздник, и шоу, и ярмарка тщеславия для разодетых горожан, и ритуал, воссоздающий первобытную схватку человека со зверем. Здесь могли бы быть страстные и торжественные испанские темы в духе четвертого действия «Кармен» Бизе. Однако мрачная, затаенная музыка Ревуэльтаса интерпретирует происходящее на экране иначе: казнь животного оказывается предвестием трагедии, которая позже (в кульминационной новелле фильма) развернется уже с людьми.

Вообще удачных решений здесь немало. Некоторые моменты в компиляции обнаруживают удивительное совпадение с видеорядом: в кадре — звенящие колокола на церкви, и в оркестре звучит колокольный бой; на экране — удары в огромный бубен, и со сцены звучит большой барабан, точно попадая в ритм. А ведь исходные партитуры создавались вовсе не под фильм. Так что найти подобное соответствие ох как непросто.

Но вместе с тем аудиоматериал со всей наглядностью выявляет несовершенства монтажа. По сравнению с александровской версией мексиканская длиннее, и не факт, что картине пошло это на пользу. Но даже если бы использовался советский вариант, ощущение контраста убедительной музыкальной драматургии и неубедительной визуальной (при гениальности съемок как таковых) никуда бы не делось. «Да здравствует Мексика!» буквально требует монтажного переосмысления. И, возможно, его стоит делать как раз под музыку, гибко подгоняя одно под другое.

Однако и нынешний опыт, состоявшийся благодаря Эдуардо Гарсиа Барриосу, безусловно, важен для полноценного возвращения фильма. И, пожалуй, с учетом московской премьеры его можно считать своего рода восстановлением исторической справедливости: некогда взаимодействие двух континентов в попытке продолжить работу над «Да здравствует Мексика!» не увенчалось успехом. Сегодня же, несмотря на все обстоятельства, этот диалог оказывается куда более продуктивным и позитивным. Явно доволен им был и мексиканский гость. Отвечая на овации консерваторской публики, дирижер на прощание воскликнул, отдав дань Эйзенштейну и его родине: «Да здравствует Россия!».