105 лет назад, 26 августа 1921 года, в Петрограде расстрелян человек, который не раз утверждал, что жизнь ему суждена долгая: «Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше». Впрочем, были свидетели, слышавшие от него другое — дескать, смерть к нему придёт в пятьдесят три года. Однако в момент расстрела ему исполнилось всего лишь тридцать пять...

Так что, с одной стороны, его пророческие способности проверку реальностью не прошли. С другой же стороны, этот самый человек утверждал следующее: «Поэт — всегда господин жизни, творящий из неё, как из драгоценного материала, свой образ и подобие. Если она оказывается страшной, мучительной и печальной, — значит, таковой он её захотел».

И теперь нам остаётся лишь разобраться, кто тогда был расстрелян. Сам же покойный, согласно одной из многочисленных легенд, незадолго до конца свой статус определил сам. Сначала прозвучал вопрос: «Кто тут поэт Гумилёв?» И немного погодя раздался спокойный, даже снисходительный ответ: «Здесь нет поэта Гумилёва. Здесь есть офицер Гумилёв».

Николай Гумилёв. Фото из следственного дела. 1921 г. Фото: Public Domain

Повторим — это лишь одна из многочисленных легенд, которыми окружили фигуру Николая Гумилёва. Но легенда характерная. И, главное, полностью соответствующая его собственным словам о том, что поэт — всегда господин своей жизни.

Да, финал жизни оказался и страшным, и мучительным, и печальным. А, ко всему прочему, ещё и слишком ранним. Но не потому ли, что такова была воля самого поэта?

А она, похоже, таковой и была. Лишь невероятным авантюризмом Николая Степановича, тягой к запредельному риску, стремлением пройти по краю и оказаться в итоге победителем, можно объяснить его поведение в роковом 1921 году.

Перестроечный угар в стиле «кровавые большевики хотели перестрелять побольше народу и выдумали заговор, к которому пристегнули ни в чём не повинного Гумилёва», слава богу, сошёл на нет. Или почти сошёл — всерьёз утверждать что-то подобное сейчас попросту неприлично. Историк литературы, биограф Гумилёва Валерий Шубинский вполне убедительно доказал, что в 1921 году в Петрограде существовал не только заговор против советской власти, но и подпольная организация, а также, что Гумилёв в неё вступил, получал деньги и выполнял задания.

Да и мудрено было бы игнорировать свидетельства не просто современников, а близких друзей Николая Степановича, с которыми тот был откровенен, и своей причастности к опаснейшему и рисковому делу подпольной работы практически не скрывал. Так, поэт и писатель Ирина Одоевцева в своих мемуарах «На берегах Невы» описывала неловкую ситуацию с письменным столом Гумилёва: «Не рассчитав движения, я вдруг совсем выдвинула ящик и громко ахнула. Он был туго набит пачками кредиток. — Николай Степанович, какой вы богатый! Откуда у вас столько денег? — крикнула я, перебивая чтение. Гумилёв вскочил с дивана, шагнул ко мне и с треском задвинул ящик, чуть не прищемив мне пальцы... Он, взяв с меня клятву молчать, рассказал, что участвует в заговоре. Это не его деньги, а деньги для спасения России. Он стоит во главе ячейки и раздает их членам своей ячейки».

Крест-кенотаф вблизи вероятного места расстрела Гумилёва. Ковалёвский лес в районе порохового погреба (арсенала) Ржевского полигона, у излучины реки Лубьи.

Были и свидетельства причастных к заговору, например, поэта Георгия Иванова, который признавался впоследствии: «Я был и участником несчастного и дурацкого заговора, из-за которого он погиб. Если меня не арестовали, то только потому, что я был в „десятке“ Гумилева, а он, в отличие от большинства других, не назвал ни одного имени».

А вот это уже вполне в характере Николая Степановича, который, похоже, придерживался «королевского принципа»: «Не дерзи тем, кто слабее тебя — это стыдно. Тем, кто сильнее — как хочешь». Вот эта черта, бросать вызов именно тем, кто сильнее — обстоятельствам, людям, стихиям — проявлялась в нём с самого детства. Тому же Иванову Гумилев как-то сознался, что в возрасте семи лет пережил потерю сознания в результате нервного припадка, поскольку не мог стерпеть того, что другой мальчик перегнал его, состязаясь в беге: «Гумилёв был слабый, неловкий, некрасивый ребенок. Но он задирал сильных, соперничал с ловкими и красивыми».

Нечто похожее произошло и потом, когда ему было почти тридцать лет. В 1917 году прапорщик Гумилёв, отличившийся на фронтах Первой мировой войны, был отправлен Временным правительством в заграничную командировку, и Октябрьская революция застала его в Лондоне. Офицеры обсуждали, что делать дальше. Большевиков они побаивались, и потому вариантов было примерно два. Первый — продолжать войну с немцами, вступив либо во французский иностранный легион, либо в английскую армию. Второй — бросить всё и уехать в Индию или Африку, подальше от европейских проблем. Гумилёв выбрал третий, самый рискованный вариант: «Я дрался с немцами три года, львов тоже стрелял. А вот большевиков я никогда не видел. Не поехать ли мне в Россию? Вряд ли это опаснее джунглей».

В «Книге джунглей» Редьярда Киплинга, равно как и в её экранизации, советском мультфильме «Маугли», есть прекрасное выражение: «Дёргать смерть за усы». Гумилёв считался, да и был большим поклонником Киплинга. И «дёргать смерть за усы» любил и умел. Но в случае с большевиками немножко не рассчитал. Они были настроены не менее решительно, чем Николай Степанович, и потому всё закончилось именно так, как закончилось.