Родина или смерть… Меж тем нам ли жить в печали, братья и сёстры?

Сегодня — 100-летие Фиделя Кастро Руса.

100-летие пламенного команданте кубинской революции.

Вот только одной ли кубинской? Задумаемся. Отойдём на некоторое расстояние от фигуры Фиделя, заслоняющей жаркое солнце классовой борьбы. Ощутим на себе, а не через призму его пылающей жизни, тот жар. Поймём рано или поздно: ничто не окончено. Революция длится в вечности. Время её спрессовано до состояния сверхтяжёлой материи. Сила её неостановима и не знает препятствий. Ибо нынешний уютный мирок всепобедившего всекапитала — камешек мелкий под колёсами карьерного самосвала той самой революции.

Мы ощущаем всеблагую либерально-демократическую несвободу. Ощущаем всей кожей — с самого рождения и до упомянутой уже смерти. Ощущаем — и покорно молчим. Но не таковы были титаны древности. Фидель — определённо один из них.

Что рассказать вам о нём, дабы не вогнать в летаргический сон возле мутной реки мутного инфопотока? Что был он от рождения богат и не ходил в обносках, словно мальчик-луковка Чиполлино? Что вовсе не сразу стал истинным ленинцем и верным марксистом, а лишь после того, как почти что на шее — и его, и Кубы — почти сомкнулись челюсти земли трижды проклятых отцов-основателей? Что столько раз пытались последыши тех самых основательных отцов лишить его жизни, что и в канцелярии небесной потерян был тем попыткам счёт? Что в заливе Свиней, именно что свиней, вырвавшихся из загона Града на холме, истребляли его барбудос? Что мог он удерживать внимание слушающих его часами без всякого многомудрого многостраничья — одной лишь волей пламенного своего сердца? Что? Что ещё вам о нём рассказать? Пожалуй — и будет это вернее всего, — притчу.

Говорят (и нет основания тому не верить), что однажды, в лучшем из возможных миров, в тот миг, когда дрогнул властитель северных пределов, куда как уступавший и силой мысли, и силой духа воистину великому предшественнику своему, воля и власть пределов тех перешла к Фиделю. И наглые янки, вознамерившиеся использовать выпавший им шанс, дрогнули и отступили, в те дни уже навсегда.

Говорят, и нет свидетельств, опровергающих сказанное, — предвидя тяжкие последствия слабости и сомнений того властителя, что убоялся всесокрушения мира, команданте сделал в последней игре последнюю ставку, обрекая зло на неминуемую смерть, забирая его с собой в небытие, не оставляя ему ни радостных торжеств, ни стройных славословий — на тризне погибшего свободного мира свободных людей.

Говорят, что когда перешёл в руки его штурвал все северных пределов, когда увидели отпрыски отцов-основателей, чья рука ныне держит нить их судеб, то и убоялись прерывания таковых. Ибо Фидель не знал пощады — ни для себя, ни для врагов, ни для собственных барбудос. И на знамёнах его было начертано единственно верное тогда и сейчас: «Patria o muerte!»

Родина или смерть...

Ему не было дела до сумрачных замков зла, где тысячелетиями клубились и злоба избранных, и ненависть правящих. Ему не было дела до их армий, их могущества, их денег, их связей, их влияния и их идей. Пагубных, лживых идей.

Ему было дело лишь до обездоленного человечества. До тех, кто с первого вздоха был поражён чумой согбенной спины. До тех, кто из поколения в поколение влачил жалкое существование своё лишь потому, что так угодно было жиреющим от крови упырям. В тех самых сумрачных замках.

Да! Вот ещё что! Говорят, и есть тому истинные свидетельства, что в лучшем из миров были построены и достигали неба и звёзд и башня Татлина, и Дворец Советов. Будто бы там поочерёдно и на самом верху и курил команданте извечную свою сигару. И дым её смешивался с дымом извечной и всякому в мире том известной трубки...

Говорите, нет у нас будущего?

Именно так вы про нас говорите?

Что ж, поглядим.

Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.