Охотничий лагерь венгерской короны замер в серых сумерках, и только походная часовня внутри королевского шатра ещё дышала светом восковых свечей. Королева Гертруда стояла на коленях перед алтарём. Её золотая корона, чуть съехавшая набок после долгого дня, ловила отблески пламени. Она молилась. Не о муже — король Андраш II вёл войско к галицким рубежам, — а о брате, герцоге Бертольде, чье непомерное возвышение она вымаливала у Бога с той же яростью, с какой навязывала его венгерским баронам.

Снаружи факелы ещё не зажглись, но заговор уже обрел плоть. Знатный аристократ Петер Тёре встал во главе магнатов, чьи родовые земли утекали сквозь пальцы в руки пришлых фаворитов королевы. Они не шли — крались, привычно огибая костры, у которых дремали немногие верные гвардейцы. Ненависть к чужеземке душила их давно: каждое пожалованное ее брату епископство, каждый отнятый у венгра удел, каждый немецкий выскочка при дворе, говоривший на своем наречии громче мадьярского, — все это подливало масла в огонь ненависти. Искрой послужил слух: королева, мол, готовит передачу короны своим родичам в обход малолетнего сына.

Они ворвались в шатёр без предупреждения. Полог рванули так, что затрещала кожаная вязь, и молитва оборвалась визгом. Гертруда успела вцепиться в край алтаря. Корона на голове пошатнулась, золотой обруч хлестнул по брови, рассекая кожу. Чьи-то руки, грубые, в кольчужных перчатках, сгребли ее за плечи и поволокли прочь от алтаря. Она кричала — сперва по-немецки, потом на ломаном венгерском, призывая святых и кляня предателей. Ее голос метался под сводом шатра, смешиваясь с хохотом нападавших.

Бертольда предупредили за минуту до нападения — возможно, кто-то из слуг успел шепнуть, — и архиепископ Калоши, герцог, наместник, трус, выпрыгнул через задний разрез шатра в ледяную ночь, не оглянувшись на сестру. Она осталась одна. Одна со своей короной и своей бессильной яростью.

Орудием убийства стала грубая дубовая скамья — такие ставят у походных костров. Один из баронов, крякнув, выломал ножку и обрушил ее на королеву. Удар пришелся в плечо, с хрустом ломая ключицу. Королева упала, продолжая кричать, и тогда удары посыпались градом. Дубовая плаха крушила ребра, ломала пальцы, которыми она пыталась закрыть лицо. Кровь залила расшитый серебром подол, смешалась с грязью, натекшей с сапог убийц. Кто-то сорвал корону, золотой обруч погнули о колено и швырнули в угол, словно дешевую побрякушку.

Последнее, что видела Гертруда сквозь залитые кровью глаза, — как к ней шагнули с мечом. Дальше началась не казнь — расчлененка. Ее рубили неумело, с мужицкой жестокостью; позднее хронисты запишут: «растерзана». Отсеченные пальцы, глубокие раны, рассеченное бедро. В ярости, подогретой страхом и вином, они уничтожали не просто женщину, но само тело государства, символом которого она стала. Когда буря стихла, в шатре осталась лишь груда окровавленного тряпья и мертвая плоть, еще хранившая тепло жизни.

Изнанка триллера — будничность финала. Убийцы не прятали следов. Они выволокли останки из шатра и бросили в овраг за лагерем, туда, где лесная подстилка уже подгнивала от сентябрьской сырости. Ни савана, ни молитвы, ни погребального звона. Тело королевы Венгрии лежало на палой листве как падаль, пока весть о мятеже летела в Галич к королю. Андраш вернется через месяц, ослепленный горем и яростью.

Петера Тёре посадят на кол, других вздернут или изгонят. Бертольд уцелеет и сохранит влияние. А растерзанную королеву подберут, омоют и тайно похоронят в цистерцианском аббатстве Пилиш — словно торопясь стереть память о ночи, когда венгерская знать охотилась на женщину с отточенной жестокостью голодной стаи.

Но память не стирается. 28 сентября 1213 года кровь на алтарном покрывале смешалась с грязью сапог, а корона покатилась в темноту. Охота завершилась…