— Расскажите о проекте «Мгновение и вечность» и о художнике Андрее Есионове. Акварель — достаточно хрупкий медиум по сравнению с маслом или акрилом. Влияет ли эта хрупкость на идеи и сюжеты работ?

— Техника акварели — одна из сложнейших: она требует безукоризненной точности и понимания материала, а также высокой скорости работы. Акварель позволяет фиксировать мгновение, так что здесь действительно есть прямая связь с темой выставки. С другой стороны, сам Андрей Есионов говорит, что его акварели — это не графика, а живопись в той же мере, что и полотна маслом. И действительно, в акварели он добивается удивительных живописных эффектов, которые раскрывают глубокие смыслы его произведений.

Есионов относится к искусству как к способу донести до зрителя важные мысли. По сути, эти работы — притчи, рассказанные в формате, напоминающем о классических традициях. Художник одновременно и любуется миром, и заставляет задуматься над важными проблемами. Его взгляд зачастую ироничен, а иногда преисполнен сарказма.

— Если говорить об академической школе, как меняется восприятие искусства в России и мире сегодня? Открыта ли публика к экспериментам или наблюдается уклон в энергосберегающий, более консервативный тренд?

— На этот вопрос нет однозначного ответа. Мне кажется, что сейчас правильнее говорить о господстве тех или иных рыночных трендов, которые сами начинают диктовать правила, чем о боязни экспериментов. При этом интерес к фигуративной живописи огромен. Возьмем, к примеру, такого автора, как Люсьен Фрейд. Это художник старшего поколения, не выходивший за рамки фигуративности и невероятно точно отразивший своё время — эпоху решительных перемен. На его выставки выстраиваются очереди, а цены на аукционах бьют все рекорды. В целом сейчас наблюдается тенденция к параллельному существованию разных точек зрения и повесток.

Вообще, я снимаю шляпу перед теми, кто сегодня ещё занимается искусством, потому что это сложнейший путь в эпоху, когда кажется, что всё уже изобретено и опробовано. В настоящее время популярна тема искусственного интеллекта: многим кажется, что здесь есть почва для новаторства, но я отношусь к числу скептиков. Сомневаюсь, что взаимодействие человека с ИИ даст прорывные творческие результаты. Нейросети могут найти применение в качестве полезного вспомогательного инструмента, но искусство — это живое творчество, оно создаётся человеком, а не механической модерацией огромных баз данных.

— Вы ранее отмечали, что в Россию приезжает мало проектов из Азии, в частности из Китая. Это удивительно, учитывая активные политические и экономические связи. Улучшается ли ситуация?

— В мою бытность директором Третьяковской галереи мы готовили большой проект с участием десятков современных индийских художников. К сожалению, он не был реализован в силу геополитических обстоятельств. Но очевидно, что искусство таких стран, как Индия и Китай, сегодня находится на чрезвычайно высоком уровне. К примеру, индийский и китайский павильоны на последней Венецианской биеннале были в числе лучших и производили куда более сильное впечатление, чем американский и европейские.

Что касается культурного обмена между Россией и странами Азии, то он пока идёт не так интенсивно, как хотелось бы, хотя ситуация улучшается.

Так, в музее-заповеднике «Царицыно» проходила выставка «Индия. Ткань времени», в которой приняли участие «Национальный музей ремёсел и ткацких станков» (Нью-Дели) и российские музеи. Государственный исторический музей уже подписал меморандум с китайскими коллегами и готовится привезти в Россию уникальные терракотовые фигуры воинов императора Цинь Шихуанди.

Государственный Эрмитаж и Сычуаньский музей в рамках Международного форума объединённых культур подписали договор о сотрудничестве и обмене выставками. Кроме того, в Эрмитаже недавно прошли выставки с участием современных индийских художников «О сладости мира. Современное искусство Индии», а также экспозиция «Открывая дворцовые покои: искусство при дворе эмира Бухары», организованная совместно с Фондом развития культуры и искусства Узбекистана.

В «ГЭС-2» летом были показаны работы Рабиндраната Тагора в рамках выставки «Весь мир здесь обретает дом: по следам Тагора». Великий индийский поэт в 67 лет решил стать художником и создал множество графических произведений. В свою очередь Пекин принял в январе выставку полотен Ильи Репина из собрания Третьяковской галереи.

Так что ситуация меняется: логистика перемещения объектов культурного наследия между Россией и странами азиатского региона налажена и выработан механизм страхования.

— Хотя культурные связи с Западом сейчас ослаблены, Россия остаётся важной страной на мировой арене. Можно ли ожидать, что впоследствии это вызовет рост интереса к российской культуре?

— Думаю, что этот интерес никогда не прекращался со стороны западной аудитории, несмотря на политические тенденции. Свидетельством тому стала популярность Русского павильона на Венецианской биеннале в этом году. К примеру, я встретила там шейху Аль-Маяссу из Катара, которая является сегодня одной из самых значимых фигур в сфере искусства. Она была потрясена увиденным в Русском павильоне музыкальным перформансом.

Весной и летом в Национальной галерее Афин с большим успехом прошла выставка русского авангарда из собрания Георгия Костаки — той его части, которая находится в музее в Салониках. Не говоря уже о том, что произведения Толстого, Достоевского и Чехова являются неотъемлемой частью базового культурного багажа любого европейца.

— Ваша выставка Серова в Третьяковской галерее стала переломным событием для отечественных музеев. После неё музейные экспозиции стали намного популярнее. Что мешало российским музеям выйти на такие показатели?

— Мы просто решили вернуть музейным и выставочным экспозициям ту роль и миссию, ради которой они изначально задумывались. Как говорил Павел Михайлович Третьяков — чтобы была «многим польза, всем удовольствие». По сути, мы просто повернулись лицом к зрителю. Современные искусствоведческие исследования помогли нам найти в каждом из художников то, что импонирует современному глазу, что важно для молодого зрителя.

Кроме того, мы привлекли к проектированию выставок крупных архитекторов, которым интересно изобразительное искусство. Это тоже дало результат. В общем, мы вкладывали в проекты невероятно много энергии, которая вернулась к нам реакцией зрителей, понявших, что музей работает для них и ради них.

— Учат ли таким подходам на факультетах музейного дела в вузах?

— Когда я училась в университете, этому не учили. Зато историю искусства мы знали лучше любых зарубежных специалистов — это сильная сторона отечественного образования в нашей сфере. Сегодня музеи сотрудничают с университетами и институтами, активно делятся своим опытом. Но, конечно, нюансы работы со зрителем и нюансы продвижения культурных проектов познаются только на практике.