Валерий Никитенко родился во Фрунзе в 1974 году, окончил Кыргызское государственное художественное училище имени С. А. Чуйкова, а затем Кыргызский государственный университет имени И. Арабаева. Уже в 28 лет стал членом Союза художников Кыргызской Республики, участвовал в республиканских и международных выставках, позже выставлялся в Москве, Китае, Германии, Англии и других странах. В 2023 году был принят в Союз художников России.

Его картины сегодня находятся в частных коллекциях разных стран и в главной художественной сокровищнице Кыргызстана − Кыргызском национальном музее изобразительных искусств имени Гапара Айтиева.

Для Зои Яковлевны Никитенко он, прежде всего, сын, который однажды сам попросился в художественную школу и так увлёкся живописью, что прогуливал уроки в обычной школе, а став взрослым, одержимо работал ночами в мастерской, двери которой всегда были открыты для гостей. Валерия Никитенко не стало в 2025 году.

На выставке картин художника мы поговорили с Зоей Яковлевной о том, что сформировало талант Валерия, и какую роль в его жизни сыграла семья.

Рисовал искренне и живо

Олеся Губанова, ul.aif.ru: Зоя Яковлевна, когда вы впервые поняли, что Валерий станет художником?

Зоя Никитенко: Когда он был маленьким, я пришла в детский сад, и воспитательница мне говорит: «У вас Валера вообще рисовать не умеет». Я удивилась: как это − не умеет? Она объясняет: «Дети солнышки, цветочки, домики рисуют, а у него всё какие-то штрихи». И дома у нас над диваном всё время были разрисованы обои, только вместо кошек и цветочков там снова были линии.

У нас как раз жил двоюродный брат Валеры − Виктор, который очень рано начал рисовать и приехал к нам во Фрунзе учиться в художественном училище. Валера наблюдал за его работой, сам пробовал рисовать, стоя за этюдником, и однажды сказал: «Я хочу в художественную школу». Я ему отвечаю: «Да ты рисовать-то не умеешь». А он настойчиво так: «Я хочу!»

Я пошла к директору художественной школы и рассказала, что сын просится учиться. Он говорит: «Ну и что? Пусть ходит. Не понравится − сам бросит». Школа была платная, стоила тогда 17 рублей в месяц. Мы с мужем решили попробовать. И Валера так увлёкся, что начал пропускать обычную школу.

− Как ему удавалось это скрывать?

− Не знаю! (Улыбается.) Мы жили прямо напротив школы, и я утром видела в окно, как Валера выходит из подъезда и заходит в здание. А потом выяснилось, что у него прогулы. Он заходил для вида, а потом бежал в художку. Там было две смены: Валера приходил утром, а потом, когда состав преподавателей менялся, оставался ещё и на вторую смену.

После восьмого класса он поступил в художественное училище, которое окончил успешно, участвовал в выставках юных художников, а потом поступил в университет имени Арабаева на педагогический факультет получать специальность учителя рисования и труда. К двадцати восьми годам уже стал членом Союза художников Кыргызстана и был тогда одним из самых молодых.

Художник в горах. Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко

— Вы сами всю жизнь были связаны с искусством. Возможно, поэтому Валерий выбрал путь художника?

— Наверное, это тоже сыграло роль. Я сама с детства любила рисовать, в школе делала стенгазеты, участвовала в выставках, но художественного образования не получила. Зато всю жизнь проработала среди художников, хотя окончила кафедру ПГС.

Я пришла в Художественный фонд при Союзе художников Кыргызской Республики и за сорок пять лет прошла путь от старшего мастера до руководителя фонда, а потом ещё около десяти лет возглавляла собственное предприятие. В фонде был огромный творческий коллектив: живописцы, графики, скульпторы, прикладники, ювелиры, специалисты по монументальному искусству. Мы занимались всем, что требовало художественного оформления, − от небольших художественных работ до крупных городских объектов.

— Какие объекты вы вспоминаете особенно?

— Среди крупных объектов — мемориал, посвященный 100-летию национально-освободительного восстания и трагических событий 1916 года, в комплексе «Ата-Бейит» под Бишкеком. Там установили большую многофигурную композицию из бронзы, отлитую в подмосковных Химках. Я была координатором строительства этого мемориала и курировала работу над объектом.

Все эти годы наши специалисты выезжали по всей республике, участвовали в оформлении новых предприятий, культурных объектов, водохранилищ, крупных строек. Делали мозаики, декоративные панно, металлопластику. Это была большая школа.

— Вы застали время, когда искусство в республике было частью большой советской системы. Что это была за среда?

— Это было очень насыщенное время. Художественный фонд подчинялся Московскому Союзу художников, материалы мы получали из Москвы буквально контейнерами, а внутри фонда работали самые разные специалисты. И главное, что существовало ощущение коллектива. Перед праздниками собирались вместе, отмечали юбилеи, а когда у кого-то случалось горе, все приходили поддержать.

— Получается, Валерий рос буквально внутри этой творческой среды? Наверное, он часто бывал у вас на работе и с детства видел художников, мастерские, их жизнь?

— Да, конечно. Он с детства все это видел. Я работала, а он был рядом. Художники, мастерские, разговоры, какие-то работы постоянно были вокруг него. Наверное, он даже не воспринимал это как что-то особенное — просто так жил. А потом, когда сам начал заниматься живописью, уже оказался внутри того же мира.

— Что дало ему это художественное окружение?

— Очень много. В составе Союза художников было объединение «Тенгри», и его, молодого, приняли туда вместе с очень серьёзными, зрелыми художниками. Они ездили на пленэры, особенно любили Иссык-Куль. Многие из этих художников сами получили сильное образование в Москве, Ленинграде, Прибалтике и когда-то переехали во Фрунзе. Валера много от них впитал. А потом, когда поехал в Москву, это сразу увидели.

Картинна Валерия Никитенко "Черное море", 2007 год. Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко

— В Москве его быстро заметили?

— Да. Он участвовал в выставках, в том числе в Центральном доме художника, в галереях, в выставках-продажах. Помню один случай: пришли молодые искусствоведы, посмотрели работы и спрашивают: «А что этот старый здесь делает?» Валере было всего 28 лет. И одна женщина удивлённо сказала: «Я же вижу старую школу».

Мне эта фраза запомнилась. Потом выяснилось, что это была искусствовед Анна Александровна Воронина, член Международной ассоциации искусствоведов и критиков. Она очень высоко оценила его работы. Особенно ей понравились работы с Самаркандом — купола, деревья, арба, люди: всё это у него очень точно, но при этом не сухо, а искренне и живо.

Картина "Самарканд", 2010 год. Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко Писал, потому что не мог не писать

— Как была устроена его жизнь в мастерской?

— Он очень много писал, мог работать ночами, и, если его что-то увлекало, остановиться уже не мог. Написал одну работу — начинал другую. Какие-то картины отдавал на выставки, какие-то продавались, а многое просто оставалось в мастерской. Он писал потому, что не мог не писать.

Когда мы разбирали его мастерскую, обнаружили то, чего раньше не видели. Вот автопортрет 2014 года, например, — он всё это время был у него, а мы увидели его только после смерти. Оказывается, работа была написана давно, просто Валера её никому особенно не показывал: написал, поставил и продолжил работать.

Валерий Никитенко. Автопортрет, 2014 год. Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко

— Какой была его главная тема?

— Он очень любил природу, особенно горы. Горы, долины, деревья, восточная архитектура — всё это возвращалось в его работах.

А однажды я привезла из Башкирии фотографии берёз, и он написал по ним картину, назвал её «Танцующие берёзы», потому что деревья были такие изогнутые, грациозные, словно действительно танцевали.

А ещё у него были очень хорошие портреты и работы с натуры, в том числе обнажённая натура. Он много работал с натурщицами, писал натюрморты, обращался к восточным мотивам, а в национальных костюмах невероятно точно прорабатывал фактуру ткани, орнаменты и узоры.

Картина Валерия Никитенко "Пуштунка". Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко Глубина, как в жизни

— Можно ли увидеть связь между сдержанным, приглушённым колоритом его живописи и его внутренним состоянием?

— Я ему иногда говорила: «Валера, чего ты всё такое тёмное пишешь?» А он отвечал: «Мам, ты классику посмотри. Она не может быть как новогодняя ёлка». Он считал, что яркая картина иногда становится почти рекламной, а в более сдержанной гамме есть жизнь, глубина.

Картина Валерия Никитенко "Сельский мотив", 2010 год. Фото: Предоставлено автором/ Алевтина и Юрий Никитенко

Его работы при разном освещении могут совершенно меняться. У нас в гостиной Валерин городской пейзаж. Утром на холст попал солнечный луч — и вдруг в воде на асфальте появились блики, глубина, как в жизни.

— Что ещё, кроме живописи, его увлекало?

— Его тянуло к металлу. В Ульяновске у него был друг, кузнец Анатолий, и Валера часто к нему ездил. У него появились щипцы, наковальня, разные инструменты. Он мечтал со временем сделать небольшую кузницу, чтобы самому что-то ковать. Анатолий даже сделал для его квартиры металлические решётки с виноградными ветвями, листьями и кистями. Вообще, он любил работать руками и любую работу старался довести до совершенства. Даже мастерскую, которую ему выделили в Ульяновске, он начал приводить в порядок сам: штукатурил, делал декоративные стены, ремонтировал, всё хотел обустроить под себя.

После его смерти мы начали разбирать работы. Нашли картины, которых я вообще никогда не видела.

— Что для вас значит эта выставка?

— Наверное, возможность наконец-то исполнить желание сына. Он сам собирался её сделать, сам хотел развесить работы, пригласить художников, познакомить людей со своим творчеством. Не получилось. Теперь мы с семьёй сделали её за него. Нам важно, чтобы на выставке люди увидели не только художника, не только его школу, технику, пейзажи и портреты. Чтобы за картинами почувствовали человека.

— Каким вы хотите, чтобы Валерия запомнили люди, которые впервые увидели его работы?

— Добрым. Любящим. Гостеприимным. Он очень любил жизнь и людей. У него было открытое сердце — просто в какой-то момент оно устало биться.