Снимите это немедленно! Рилсы — аут, короткий метр — ин! Два фэшн-инфлюенсера, а теперь режиссер Вита Клац и меценат Наталья Давыдова (она же — Тетя Мотя!), — засучив рукава Gucci и Matieres Fecales, взялись за камеру и сняли в Петербурге пятнадцатиминутный свадебный хоррор «Хлыст».

Наталья Давыдова (Тетя Мотя) — фэшн-дива на максималках, главный спонсор театрального андеграунда (от «а39» до площадки «Внутри») и коллекционер тяжелого арта уровня «комод-птичка от Лаланнов». Суперсила Тети Моти — улавливание трендов на пренатальной стадии (первая завела пуделей-артемонов! бахнула сэссун до кампейна Gucci!) : по ее лукам, съемкам и проектам можно составлять высокоточные арт + фэшн-прогнозы. Вита Клац — сверхновый топ-стилист (в портфолио — работа с Ренатой Литвиновой!), инфлюенсер и режиссер. А вместе они — творческий дуэт, ментальный мэтч и абсолютная фем-синергия.

Пара совместных фэшн-съемок, монтажная склейка — и вот они уже снимают дебютный короткий метр «Хлыст» (на локациях в Петербурге!) — готический нуар про свадьбу и художественное фем-высказывание, в котором Вита — режиссер (собирает на коленке визуальные миры — оммажи Питеру Гринуэю), а Наташа — меценат и первый восторженный зритель.

Встретились с Наташей и Витой, чтобы выяснить, как обновляться со скоростью мобильного приложения, как выбирать сверхмодные имена и идентичности и как носить бабушкин винтаж и леопардовые кэтсьюты.

Давайте обсудим судьбу вашего дуэта мецената и режиссера. Вы с Витой делаете кино — короткометражку «Хлыст» с петербургским провенансом и фестивальными амбициями. Был ли это профессиональный союз с первого взгляда?

Наталья: Нас свело вместе фэшн-поле соцсетей. Когда я увидела Виту, она мне очень понравилась своей взрывной энергией. Я в ней увидела мощный импульс молодости, творчества, и сначала мне захотелось сделать с ней фэшн-съемку. Для меня съемки с Витой — это не просто фэшн и набор трендов, это целая история, можно сказать, художественное высказывание. Сразу возник очень хороший мэтч. Да, Вита?

Вита: Однозначно. Я вспоминаю наши съемки и понимаю, что они были скорее киноисториями. Для первой, с фотографом Асет Героевой, я брала референс из фильма Леоса Каракса «Любовники с Нового моста», а во второй я увидела тебя в духе героини Рейчел из «Бегущего по лезвию» Ридли Скотта. Наташа очень кинемотаграфична: я сразу увидела в ней сильного героя.

На Наталье: костюм DILARA FINDIKOGLU

Почему вы так хорошо одеты? У вас что ни лук, то законченное визуальное высказывание. Что является неистовым внутренним движком этого процесса? Что вас сподвигает вкладываться, инвестировать в это такое количество сил и времени? Ведь за каждым фэшн-рилсом — тяжелый перформативный труд!

Вита: Я к этому всегда подхожу как к кино в реальной жизни: ты каждый раз примеряешь на себя разного героя. Но мне больше нравится работать не с собой, а с другими людьми: с Наташей, с Ренатой. Видимо, я все-таки творец, созидающий других. И я очень люблю тебя, Наташа, потому что в любом парике, в любом костюме ты органична сама себе, но при этом везде разная: тысяча лиц, тысяча ролей.

Наталья: Для меня это вообще не труд, а реализация моего творческого начала. Когда я начинаю с утра одеваться, я все время задаю себе вопрос: а кто я сегодня, а какое у меня сегодня настроение, а что я хочу сказать этому миру о себе? Для меня это абсолютное удовольствие, даже наслаждение. Ты становишься сама себе режиссером, актером, поэтом и художником.

И я бы однозначно не смогла одевать кого-то другого, потому что я зациклена на себе, на своем внутреннем процессе, на реализации разных своих субличностей.

На Наталье: костюм DILARA FINDIKOGLU, туфли GUCCI

Наши отношения с одеждой всегда укоренены в прошлом — в детских дефицитах, семейных архивах, первых визуальных потрясениях. Были какие-то платья, которые переменили все: судьбу, жизнь, мышление? Или просто остались в памяти навсегда? А может быть, определили вашу фэшн-идентичность?

Наталья: Да, у меня прямо сейчас разблокировалось первое яркое воспоминание. У нас была дача, где бабушка хранила наряды своей юности. Там были просто невероятные платья, туфли 1960‑х годов на высоченных каблуках. И лежали огромные дедушкины пиджаки. Помню, как я наряжалась и подростком ходила по деревне на этих каблуках. Колдобины, дорога в ухабах, а я во всем этом гуляю и получаю невероятное эстетическое удовольствие от самой себя. Как говорят, курам на смех — так и было в прямом смысле. Но с другой стороны — практически сексуальный опыт, вхождение в невероятное состояние.

Дачный кутюр среди кур и ухабов — это попытка сбежать от реальности? Или способ заявить о себе?

Наталья: У меня есть сестра-­двойняшка, у нас 5 минут разница. И нас всегда одевали одинаково. Нас никто не различал, хотя мы абсолютно разные. И мне все время хотелось иметь что-то свое: свою одежду, свой образ, свой собственный стиль. Хотя я не могла это тогда четко сформулировать. И для меня нарядиться на даче значило выглядеть иначе, не как моя сестра. Мне очень хотелось быть отдельной личностью, а нас зачастую воспринимали как одно целое.

Вита: А я в детстве очень скромно себя вела. Но помню, что в Ялте, где я выросла, люди наряжались довольно странно, и все это на фоне прекрасных замков: «Ласточкино гнездо», расположенные неподалеку Массандровский, Ливадийский дворцы, дворец эмира Бухарского. И я искала единство стиля — локаций, истории и образа. Когда гуляла с родителями, обожала придумывать сюжеты и как мои героини будут одеты. И как я тоже буду героиней, потому что к этому сказочному моменту я стану смелее.

На Вите: футболка, казаки ENFANTS RICHES DÉPRIMÉS (DAYNIGHT), шорты WALK OF SHAME, кольцо CHANEL

И как ты стала героиней? Точнее: при каких обстоятельствах твоя героиня стала видимой?

Вита: Однажды я сделала начес, надела леопардовый кэтсьют с черной юбкой и пришла так в школу. Одноклассники смеялись, но мне кажется, это был первый акт позволения себе быть персонажем собственной реальности.

Когда я ярко одевалась, то делала это гиперболизированно, потому что мне как будто хотелось благодаря этому внутренне стать ярче. А как за счет этого получать удовольствие, я поняла гораздо позже.

Есть теория, что вкус и стиль — это семейный культурный капитал. Вы в каком-то смысле продолжение династий — или всё сами? Вы выросли в семьях, где с детства формировали ваш визуальный код? Или вы фэшн-активистки в первом поколении?

Наталья: У меня мама — очень эффектная женщина и остается такой до сих пор. Она всегда сильно выделялась и своей красотой, и умением себя нести, одеваться, но никакого профессионального отношения к моде или к искусству не имела. Она была инженером. Для меня, наверное, первым и главным источником вдохновения была она. Я в детстве смотрела много фильмов с Софи Лорен и воспринимала маму как ее отражение — не столько в одежде, сколько в общем производимом впечатлении.

Вита: У меня вообще папа — полковник. Но меня другое вдохновляло. Когда я стала заниматься модой и в 17 лет объявила папе-военному, что не буду ходить в университет, а буду делать творческие съемки, он сказал: «Ладно, давай сядем посмотрим». Мы с ним сели, я ему показала фэшн-шоу Гальяно, Маккуина. Ему там вообще ничего было не понятно, но он сказал: «Если тебе это так нравится, то вперед, ты моя дочка, и я в тебя верю». Мне кажется, это тоже очень важно.

На Наталье: кутюрное платье MATIÈRES FÉCALES, чулки MARK FORMELLE

Вы улавливаете тренды и коры на пренатальной стадии. Как это работает? Это аналитика или органика?

Вита: Я думаю, у нас это органика. Мне кажется, мы просто хорошо знаем себя, мы предчувствуем или подмечаем тренды, мгновенно понимая: это наше, это не наше. Но присвоить какой-то тренд, который нам не совсем органичен, пойдя на поводу у общественности, это уже давно за рамками нашего фэшн-восприятия, мне кажется.

Наталья: Для меня это органика, но при этом иногда интересно побыть детективом. Например, прошел показ Prada, ты смотришь картинки и как сыщик проводишь расследование: что конкретно хотела сказать Миучча. Что мне нравится в Праде, она очень хорошо понимает, чувствует социально-­общественно процессы. Делая фэшн-шоу, она не только предлагает людям покупать ее одежду, но еще и формулирует и показывает, что сейчас происходит в мире. Вот, например, ее мятая, испачканная одежда. Во-первых, молодежь не хочет тратить время, годы своей жизни на уход за вещами. Не хотят гладить, не хотят стирать. А Миучча демонстрирует нам, что это клево — не заморачиваться на идеально выглаженных стрелках, не тратить жизнь на это. Плюс сейчас мы понимаем, что в мире экономический кризис. Показывая вещи уже рваными и ­испорченными, ­дистрессед, как это по-английски называется, Миучча дает сигнал: с вами все в порядке, даже если вы будете в секонд-­хенде одеваться, покупать и выгуливать заношенные старые вещи, это модно. Так что мне нравится все эти тренды исследовать, таким образом нащупывая, что вообще происходит с обществом. Быть таким детективом-социологом.

На Наталье: костюм DILARA FINDIKOGLU, туфли GUCCI

Какие методы у детектива-­социолога? Дедукция?

Наталья: Есть модное коллективное бессознательное. Например, я сделала стрижку сэссун. И я не могу сказать, что стала трендсеттером. Но кампейн Gucci с такой прической вышел прямо после меня. Нечто общее витает в воздухе, и каким-то образом мне иногда удается это поймать. Например, я завела пуделей 7 или 8 лет назад, а сейчас пудели повсеместно. Чувствую, что главным трендом в эпоху ИИ станет крафтовость, присутствие человеческого в вещи. Еще как детектив-­социолог вангую: есть мода на имена, и очень скоро вернутся из нашего прошлого Наталья, Татьяна, Ольга, такие пушкинско-­онегинские варианты.

На Наталье: костюм DILARA FINDIKOGLU

Любуемся вашей витальностью, особенно на фоне общества усталости, где все кажется изнурительно быстрым. Но вы как будто работаете на опережение: меняетесь и тасуете идентичности, сферы деятельности, луки. Вы обновляетесь со скоростью приложения. Из стилиста — в режиссеры! Из блогера — в меценаты! Режим постоянного обновления — это медиа-­стратегия или внутренний запрос?

Наталья: Для меня это абсолютно естественно. Я постоянно меняюсь. Я даже одно время комплексовала, думала, может быть, нет у меня единого стержня, раз я постоянно интересы варьирую, постоянно стремлюсь к изменениям, совершенствованию: может, это неуверенность в себе, постоянный поиск себя. А потом поняла, что это просто я.

Вита: Странно, когда человек один и тот же. Это некое болото, мне кажется. Меня очень привлекает в людях постоянный интерес к новому, эта детская тяга к открытиям и изучению. Обожаю любопытство!

Возьмем даже наше знакомство с Наташей. Я помню первое впечатление. Я подумала, насколько Наташа — уверенный в себе человек, это какое-то облако спокойствия, которое тебя окутывает, и ты не хочешь из него выныривать. А я очень нервная, активная, и в момент нашей встречи подумала, что хочется в себе тоже такое воспитывать, перенять эту уверенность и спокойствие. Ты, Наташа, меня вдохновила на попытку быть в диалоге с собой и принимать решения, не задумываясь о том, что подумают другие.

Наталья: Состояние уверенности в себе подвижное. Один день — абсолютная тотальная любовь, принятие, мне все в себе нравится. А другой день — строго наоборот. Мне кажется, это нормально — сомневаться в себе. Это и есть двигатель прогресса. Мы все подвижны, просто надо принимать в себе это. Мой опыт уже научил меня, что если случается самобичевание, я понимаю, что это не есть я ­постоянная, что это просто день такой.

Вита: Это меня еще сильнее вдохновило. Ведь в этом тоже заключается уверенность, что ты признаешь и принимаешь в себе разные градации настроения.

На Вите: куртка ENFANTS RICHES DÉPRIMÉS (DAYNIGHT)

Есть ли линейная перспектива у вашей сверхподвижной идентичности? Кем вы хотите стать, когда вырастете — духовно, профессионально и психологически? Кем вы видите себя в финале? Или идентичность — это процесс?

Наталья: Для меня это путь самурая. Возможно под конец жизни, оборачиваясь назад, мне покажется, что это было одним целостным вектором, что это была стратегия психики и путь души. Но сейчас мне кажется, что это жизненная кривая, и я не знаю, куда она меня выведет в конечном итоге. У меня была очень интересная история лет 20 тому назад. Тогда была популярна программа «Битва экстрасенсов». Я пошла к одному из ее участников. Он мне ответил на конкретный личный вопрос, в итоге сразу скажу, что так и сложилось. И потом так зачарованно смотрит на меня и говорит: «А ты будешь известной, ты будешь знаменитой». Какой-то бред, с чего? Я же не певица, не актриса. Я это забыла на много лет, и потом уже, когда стала блогером, вспомнила. Что это было? Он в бессознательном просто поселил эту задачу, и я ей следовала? Или это действительно предсказание было?

Раньше вы спрашивали экстрасенсов. А сейчас, когда у вас назревает жизненно важный вопрос, кому вы его задаете?

Наталья: Самой себе. Ответ на такой вопрос есть только в себе.

Имена Тетя Мотя и Вита Клац звучат как сознательный трикстерский жест и ироническая дистанция. Давайте разберемся с их провенансом и генеалогией. Почему вас так зовут?

Наталья: Когда я регистрировалась в соцсетях, то не знала, что это такое. Я думала, что в социальной сети обязательно должен быть псевдоним. Мои сыновья тогда были маленькими, и мы с ними играли в Тетю Мотю. Я так и записалась. У меня планов, что это вырастет в медийный проект и станет моим альтер эго, вообще не было.

Вита: По поводу меня, конечно, чуть проще, потому что Вита — это версия моего имени Виолетта, которое я всегда не любила. Мне казалось, что это имя какой-то бабушки. Хотя мне Рената постоянно говорит: «Начните уже снимать под своим настоящим именем — Виолетта Мещерякова. Почему вы себя сокращаете?» Но мне кажется, если корабль так назвался, поплыл и поплыл хорошо, то можно оставить Вита Клац. А про Клац, я всем разные версии рассказывала: про стрекот печатной машинки, про цоканье каблуков. Но на самом деле я не знала, как себя назвать. Подумала: Вита — это в переводе «жизнь», нормально. А фамилия? У меня была по­друга с фамилией Клац в Ялте. Я говорю: «Можно я у тебя возьму ее погонять?» Прямо так и сказала.

Если бы вы или ваша идентичность были фильмом, кто бы его снял?

Наталья: Мой фильм точно бы снял Тарковский. Это обрывки воспоминаний, это люди, которые входили когда-то в мою жизнь и влияли на нее, это бесконечный поиск духовного пути, вопросы, кто я есть. Это фильм «Зеркало» встречает фильм «Ностальгия».

Вита: Я сейчас перебрала много вариантов режиссеров, но на самом деле Марк Захаров. Я думаю, это был бы «Тот самый Мюнхгаузен», потому что это абсолютно я. Каждый раз, когда я смотрела фильм в детстве (раз 35!), мне хотелось, чтобы у меня были такие же отношения, как у Мюнхгаузена-­Янковского с Мартой.

Вижу по вашим соцсетям, что вы то на Cosmoscow, то на blazar. А если бы вы сами были арт-объектом, то в каком жанре?

Наталья: Видеоинсталляция, однозначно. Моя реализация — через видео, потому что этого требует моя внутренняя пластичность. Эти постоянные изменения, о которых мы говорили, статичная картинка бы не выразила вполне.

Вита: Я была бы картиной. Я бы хотела, чтобы каждый про меня додумывал сюжет самостоятельно. А если бы я делала инсталляцию, то именно с Наташей, чтобы почувствовать ее энергию через видео. Мне кажется, у Наташи вечно молодая энергия и незамыленные впечатления. Это что-то от ребенка, что я очень ценю в людях. Когда ты ребенок, у тебя все очень искренне. Смотря на Наташу, я понимаю, что она манифестирует свое «правильно», свое «можно», и это настолько интересно и необычно, что в это влюбляешься. Такое нельзя почувствовать по фото. Мне кажется, когда эта энергия в тебя идет через экран — это такой заряд уверенности и силы, какого-то волшебства, это очень круто.

Наталья: Спасибо, Виточка, как тост звучало. Выпьем за это.

На Наталье: костюм DILARA FINDIKOGLU, туфли GUCCI

Не отходим от экрана: вас связал фильм «Хлыст», где Вита — режиссер, а Наташа — меценат. Жанр заявлен как готический нуар о свадьбе. Готика — это всегда разговор о призраках прошлого. Какие культурные травмы или вытесненные смыслы вы препарируете в «Хлысте»?

Вита: Фильм родился из разговоров с девушками. Теми, кто только покидая родительский дом, быстро выходят замуж. В результате у них просто нет времени, чтобы обнаружить собственную личность. Этот промежуток стирается и вообще не до конца одобряется обществом. Женщину все равно, при всем феминизме, часто воспринимают через мужчину. Почему «Хлыст»? Я читала книгу про хлыстовство в момент, когда придумывала этот сценарий. Хлысты — это секта, которая была основана в 1900‑х годах, когда мистический флер был очень острым. Я подумала: что было тогда, а что было еще раньше — в Древней Руси, когда девушку воспринимали как объект в свадебных ритуалах? Почему, например, когда сцена свадьбы, там всегда красный стол? Потому что раньше на свадьбах был черный стол и красный стол. Что это значило? Что невесту хоронили в одной семье и она рождалась в другой. А ее промежуточное состояние было невозможно, потому что она как отдельная личность без принадлежности к мужчине и роду не существовала. Я подумала, что это длится с тех времен и до сих пор. Получилось, наверное, феминистическое высказывание. И потом я показала сценарий Наташе.

Наталья: И это был волшебный момент, потому что я абсолютно считала идею Виты. Я ей позвонила и сказала об этом, а она так поразилась, что ее поняли, услышали. Моя первая мысль: вот оно. Кто-то сказал в нашем патриархальном мире о том, что женщина, выходя замуж, на самом деле приносит в жертву себя, приносит в жертву свою жизнь. Материнство, изменение тела, здоровья, статуса, привязанность к ребенку — ты уже не принадлежишь себе так, как принадлежала раньше. И хоть об этом сейчас мало говорят, но да, в какой-то степени женщина приносит себя в жертву.

Был период времени, когда я не работала, а потом период времени, когда я работала и совмещала все это с материнством. Могу сказать, что работать намного легче. Парадокс заключается в том, что если ты растишь детей, занимаешься хозяйством, на тебе муж, дом, дети, но люди скажут: «А, ничего не делает, деградирует». Если ты совмещаешь это все с работой, то тебя упрекнут: «На детей забила, карьеру делает». Если ты сделала суперкарьеру, но выбрала не заводить детей, то обязательно заключат: «Неудачница. Замуж так и не вышла, детей не родила». И самое интересное, что это давление женщины друг на друга оказывают в том числе и сами. Мне хочется, чтобы женщины больше поддерживали друг друга.

На Вите: футболка, казаки ENFANTS RICHES DÉPRIMÉS (DAYNIGHT), шорты WALK OF SHAME, кольцо CHANEL

Почему для кинодебюта были выбран Петербург? Вы живете в Москве, но работаете с петербургскими смыслами — за что именно в вашем фильме и в жизни отвечает петербургский ландшафт?

Наталья: Петербург — это любовь с первого взгляда. А театры: БДТ, МДТ, Александринка! Для меня московское театральное поле уже достаточно вспахано. А Петербург мне только предстоит для себя открыть. И когда Вита присылала мне фото локаций для съемок, я была в восторге. Петербург настолько кинематографичен, что каждая парадная — можно брать и снимать кино.

Вита: Все уже сказано Наташей. С точки зрения кино — ­красивее локаций не найти, потому что не бывает. При этом мой основной киношный референс — Питер Гринуэй, и он отлично рифмуется именно с Петербургом. Мы снимали в Императорских конюшнях в Петергофе, например. Бенуа построил готический замок, а в нем огромный манеж без единой опоры. Еще мы работали в Доме юриста — особняке Кельха, который с фасада притворяется Ренессансом, а внутри — практически средневековая готика. С ним связано много историй: от 30‑метровой комнаты-­сейфа для несметных сокровищ до таинственного исчезновения хозяйки с коллекцией яиц Фаберже. Я увидела, что в интерьере особняка есть скульптуры-­мутанты, и подумала, что наша главная героиня, живущая в химерах, лучше всего впишется именно в эту локацию.

Наталья: Я в своей любви пошла дальше: купила квартиру в Петербурге, на последнем этаже в доме Веге. Мечтаю чаще приезжать: лежать возле камина, видеть из окна Крюков канал и Никольский собор, слушать колокольный звон и перечитывать Достоевского.

Уже второй год длится ремонт, вернее — полномасштабная реставрация. Интерьером занимается Ираклий Зария. Это уникальный дизайнер: московскую квартиру по его проекту мы продали намного дороже, чем приобрели и вложили. Это редкость. Обычно ты свой ремонт не можешь продать даже по той цене, в которую он обошелся. А тут это такой арт-проект, на котором мы неожиданно заработали. Я уже подбираю искусство и объекты, которые станут ядром интерьера. Впервые в жизни, повинуясь порыву, я приобрела несколько антикварных икон.

Я коллекционер Лаланнов, очень люблю их скульптуры: в квартире будет их комод в виде птички. Мне нравится экспрессионист Бернар Бюффе, у нас в Москве висит его «Портрет танцовщицы». Когда я увидела его натюрморт, сразу поняла, что по цветам, по линиям, по резкости — это Петербург. И я очень хочу большую библиотеку, для меня Петербург — это прежде всего литература.

Наташа, вашему культурному капиталу можно позавидовать. Ваш фонд «Эволюция» системно поддерживает самые прогрессивные и смелые театральные площадки Москвы — «Озеро», «а39», «Внутри», «Многоточие», «Шалом». Почему после театра вы решили зайти на территорию кино, причем самого сложного его жанра — дебютного короткого метра?

Наталья: У нас с мужем нет специально выстроенной стратегии. Если нам нравится театр, нравится режиссер, мы помогаем. Мы помогли состояться спектаклю «Ласточка» режиссера и хореографа (с амплитудой от Метрополитен Опера до театра «а39»!) Олега Глушкова. Увидели несколько его предыдущих постановок, остались в абсолютном восторге. Это фантастика, это арт, это очень талантливо. Сами пришли к создателю «а39» Григорию Добрыгину и предложили: если у вас есть классный проект, мы готовы его поддержать. Точно так же и с Витой. Просто я в ней вижу эту ­безумную энергию. Я понимаю, что стилист — это вообще не ее конечная ­точка. Это старт, от которого отталкиваются. Когда Вита ко мне пришла с ­предложением, я уже была настроена на то, чтобы ее поддержать. Тем более когда прочитала сценарий.

Наташа, чаще всего в России меценатство очень консервативно: ­поддерживают оперу, балет, ­драматический театр с регалиями, а вы не боитесь идти в совершенно новые волны и новаторские проекты. Как так вышло?

Наталья: При этом если брать меценатство исторически, то меценаты как раз всегда поддерживали юные дарования, новые, неокрепшие культурные идеи. Я из Смоленска, и на меня оказали влияние продюсер русского модерна Мария Клавдиевна Тенишева и Надежда Филаретовна фон Мекк, которая помогала Чайковскому. Чайковский тоже не был тогда классикой. В свое время он был новатором, не все его понимали и принимали. Поэтому, мне кажется, исторически меценатство — это не про статус, а про то, как ребенка поддержать тогда, когда ему это нужно, то есть на начальном этапе, чтобы встать на ножки.

Где для вас проходит граница между классическим продюсированием (когда важна коммерческая окупаемость) и чистым меценатством? Ждете фестивальных побед или проката? Каковы KPI у генерального продюсера фильма «Хлыст»?

Наталья: Нет, я ничего не жду. Для меня это не бизнес-план. Если получатся фестивали, конечно, я буду очень рада, в первую очередь за Виту. Но это просто душевный порыв, а не маркетинговая стратегия. Мне хочется делать хорошие дела в искусстве, потому что я сама его большой потребитель. Мы с мужем два-три раза в неделю ходим в театр, он нас вдохновляет, дает импульс для того, чтобы порефлексировать. Я как Пьер ­Безухов, который считал, что если ты хочешь что-то хорошее для общества сделать, ты должен, прежде всего, сделать что-то хорошее для себя. Мне хочется, чтобы было больше хорошего искусства, театральных постановок, чтобы рождалось новое авторское кино, появлялись новые имена. Это перспектива на будущее, вернее, надежда.

И что нас в этом будущем ждет?

Наталья: На площадке «Внутри» будет очень много в этом году премьер, в которых мы с мужем участвовали как меценаты. Еще один из любимых актеров, Максим Севриновский, с нашей поддержкой снимает фильм по Андрею Платонову «Река». Я уже видела первые тизеры. Это потрясающе красиво. Когда к нам обратился Максим и рассказал про свой фильм, я включилась сразу: обожаю эту повесть — «Река Потудань». Это одно из моих самых любимых произведений. Затем выяснилось, что в фильме играет невероятная актриса Алина Доценко. Мы ее увидели случайно в одном спектакле — очень слабом. Но Алинин талант даже в нем светился как бриллиант. Настолько, что мы решили поддержать целый фильм. На съемки ездили, настолько было интересно. Вернулись, приходим вечером на спектакль театра «Озеро» «Чайка», а она уже и в нем играет. Меценатство для меня — это еще и череда неслучайных совпадений.

Текст: Юлия Машнич

Фото: Евгений Рухлов

Арт-дирекшн и стиль: Вита Клац.

Продюсер: Екатерина Кузнецова

Визаж: Ирина Грачева

Волосы: Алиса Барретт

Свет: Захар Родомский

Бэкстейдж: Диана Оганесян

Ассистент стилиста: Полина Зигангирова

Ассисент продюсера: Наслед Габрелян