Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASA«УМ КОПИ, А НЕ ДЕНЬГИ»
- «Саша, ну не балуйся…», - говорю мужу, - «Я же с косой…», а оглянулась – у меня на плече не его рука, а медвежья лапа…, - рассказывала мне бабушка, - От страха остамела, а я уже беременная была, слышу, что муж кричит, обмерла и упала…
Это было летом 1927 года, на сенокосе, в одном из медвежьих углов Вологодской области. Подбежавший к жене с косой мужик, мой дед, отогнал медведя…
125 лет исполняется моему деду – Александру Фёдоровичу Киселёву. Родился он 4 октября 1901 года в деревне Семёновской бывшей Кумзерской волости нынешнего Харовского района Вологодской области. Был дед обыкновенным деревенским кузнецом. Не одна тысяча тонн железа прошла за 65 лет работы через его руки. Да и руки у него были – как клещи железные.
Мой прадед Федор Евграфович кузнечному ремеслу выучился в юности у дяди. С парней толковым был, делал все ловко и прочно, тодильно, как у нас говорят. Выучился — и себе кузницу поставил. Из троих сыновей в кузне работал только мой дед, с малых лет. Сначала молотобойцем, а потом уж и наравне. Железо, дед рассказывал, покупали шведское, в Риге, сами и ездили за ним. Практически все железное в Кумзере года до 1925-го было выковано прадедом и дедом. За что ни возьмись: все плотницкие инструменты, плуги, бороны, подковы, затворы, петли. Сами отягали колеса, лошадей подковывали — дед показывал, как это делается: у кузницы есть специальное стойло, заведут туда лошадь, хвать ее за ногу, согнули в колене и быстро-быстро надо насадить на копыто горячую подкову. Я бы не посмел и подойти к лошади в эту минуту, а деду — хоть бы что. Но особенно хорошо делали они топоры, был на них даже фирменный знак — три зарубки и поперек четвертая. В год делали до двухсот топоров, обычно по 1-2 в день. При НЭПе это было, или еще до революции — не помню. Дед рассказывал, что за топор им давали полтинник серебром. Тогда, наверное, это были деньги немалые. Топорами своими прадед и дед снабжали всех кумзерских плотников, и из соседних волостей приходили покупать. Нарасхват были топоры. Дед мне как-то объяснял и технологию, как их ковали, да разве запомнишь по молодости и дурости. При мне самодельных топоров дед не ковал ни разу, сколько ни просил: «Железо мягкое стало, не годится на топоры».
Когда приезжал в деревню, в баню ходил всегда вместе с дедом. Она у нас под горой, недалеко от дома. Я сбегу быстро босиком, сяду на лавочке — любил смотреть, как дед с горы спускается — с веником под мышкой, чистой рубахой, чинно, медленно. Да ведь с деревянной ногой и не побежишь. Веник распарить, первый ковш на каменку плеснуть — это была его обязанность, я сижу на полке, жду жара. Не помню, чтобы дед парился в старости, он любил только банный дух, скажет свое «угу» довольно и сидит на лавке, еле заметно улыбаясь. А в молодости он в баню в шапке ходил, чтобы уши не жгло, и, напарившись — в снег падал. Мне, бывает, невтерпеж от жара станет — убегу в предбанник, а ему хоть бы что, знай свое «угу», это хорошо, значит.
Дед всегда немного полежит после бани, потом скажет: «Чай пить станем». Трезвый он был неразговорчивый, говорил коротко и по делу: «Обедать станем», «Баню станем топить». Самовар на столе, дед опять свое «угу», добро, значит. Для него в субботу баней удовольствие не заканчивалось. Первую стопку выпивал, вторую выливал в чай. Я как-то попробовал — горечь горячая, а ему — «добро», «угу». Лицо станет умиротворенное, бабушка скажет: «Как мёду наелся». Третью выпьет: — «Вот теперь все хорошо, все в порядке». Обязательно так именно и скажет, хотя какой вроде бы был до этого беспорядок… Напившись чаю, идем с дедом на крыльцо покурить. Не признавал он ни сигарет, ни папирос, только махорку, да и бумагу к ней не каждой газеты. «Правду» и «Призыв» районный считал неподходящими. А вот «Красный Север», областную газету, в самый раз. У других газет, говорил, бумага горькая. Хотя наверняка печатались они все в одной типографии и на одной бумаге. Вот на крыльце-то или на лавочке перед домом после трех стопок и станет дед поразговорчивей, да и то, если ему задавать вопросы. Все «прежнее» у него, конечно, лучше настоящего, и качественнее, и надежнее:
— Раньше чай был фабрики Высоцкого, табак Дунаевский, а спички — Лапшина.
Первое лето после смерти деда, а следом и бабушки мне не верилось, что их вообще нет. Как это — дедова кровать, а его на ней нет и никогда не будет, не услышишь его утром в воскресенье: «Подай-ка ковшик… Да подай и второй…»
Прожили они жизнь по нынешним временам долгую. Даже, как это иногда чувствовалось — устали они жить: год за годом, одно и то же —серое небо и снег зимой по окна, изредка баня, печь, чай, пироги. Дед так последние лет десять говорил перед расставаньем на зиму: «Остатний год живу…». Заплачет… Дожили до правнуков, чем дед был очень доволен. Интересно все же, когда за столом сидят четыре поколения мужиков — один от одного. Сколько я донимал деда, чтобы вспомнил всех своих прадедов, да удалось дойти только до седьмого колена, и то — все же прапрапрапрадед был Иван Семенович, это точно. А в честь Семена, по преданью, и деревня наша называется — Семеновская.
У нас петух был — огромный, белый — снеговой, кукарекал без передышки, спать не давал, и среди ночи-то несколько раз, и под утро особенно. Бабушке надоело, да и нас жаль, что не уснем — снесла его в баню — и оттуда слышно. Три ночи так не поспали — и пришлось приговор выносить. Как ему дед голову рубил, не стал, и смотреть, боюсь, да и жалко было Петю. Один раз, лет шестнадцати, я отважился, было, уже другому петуху голову отрубить, поймал, тюкнул топором, да слабо, он вырвался, долго кружился. Я растерялся, и топор опустил, чуть не плачу от жалости и стыда. Дед поймал петуха и как-то незаметно добил. С тех пор и жаль мне всех петухов, и стыдно им в глаза глядеть – вижу в ответ какой-то укор. А глаз этого петуха, в слезе, и сейчас помню. Деду что, он их десятками так казнил, а, сколько так телят зарезал… Бабушка рассказывала, что какой-то бычок ему не давался, чуя смерть, не хотел стоять смирно, так дед рассердился, да как даст кулачищем по лбу — у того и ноги подкосились, в разные стороны, оставалось только прирезать.
Да, силой мы никто в деда не удались — ни его сыновья, ни внуки. В детстве деда донимали: «Разогни подкову!». Он тогда был годов пятидесяти пяти. Долго отсмеивался, а потом все же взял — поднатужился, конечно, лицо даже красным стало, но подкова пошла, Я ее потом еле-еле молотком в тисках согнул, чтобы как была.
Однажды утром — передают по настенному радио песню «Коробейники», я как раз в избу вошел, вижу — дед стоит, слушает, смотрит на радио, приник к нему и по щекам слёзы горошинами катятся. Это была его любимая песня. Сколько раз его просил: «Деда, сыграй ее…» — не уговорить. Гармонь в руках, все играет, а «Коробейники» не может. Только много лет спустя я понял, почему: заплакать боялся. Какие воспоминания были связаны у него с этой песней, я не знаю, а выспросить, пока он был жив, толку не хватило. «Настоящие» песни, как дед говорил, по радио передавали редко. Если какая-нибудь певица затянет арию, на всю избу, бабушка рассердится: «Лихо слушать, заостывала… Изводится только, оказье».
Дальний звук гармони в деревне деда нашего просто другим делал: такая в его глазах печаль появлялась — не описать. Нам этого уже не понять…
А женился дед три раза, что по тогдашним обычаям редкость. Дед был славутник, то есть первый парень на деревне. Да и кузнец. Костюм носил — настоящая шерсть, суконная (слово сукно дед всегда произносил с уважением), сапоги по праздникам обувал лакированные, шуба на меху, картуз, конечно, а самое главное — гармонь!
Первый раз дед женился — взял откуда-то из Раменья. Молодая жена не в платке, а в шляпке ходила, есть в деревне такое определение верха богатства. Пожили молодые в первом браке недолго. Раньше как было: не забеременела девка через три месяца (максимальный срок) — семьи, значит, не будет. А если девка не беременна, то зачем и заживаться?
— Санко, — мать ему, — Запрягай лошадь.
То есть — вези-ка ее обратно.
Дед опять гулять принялся, да на ярмарке по пьянке снова женился, привез в дом вторую молодуху. Была она хоть и вырядная, да делать по дому ничего не умела, не хотела ли, ну и мать ему опять:
— Санко, запрягай лошадь.
Прабабушка моя, Анна, женщина была сильная, умная, о потомстве своем заботилась. Дед — разженя теперь, да и не парень, так мать ему сама невесту сыскала: «А вот Сашка Гусева, ее и бери!». Своя, деревенская, бабушка наша красотой особой взять не могла, разве что на лицо приятная, а так — сухая вся, как кочерга, в конопушках с ног до головы, да и жили они бедно. Зато — смирная да работящая. Как она рассказывала мне про их с дедом гулянье, я забыл, помню только такие бабушкины слова: «Как поцеловал он меня, тут я его и зажалела». Из рассказа о свадьбе, который от бабушки я слышал в раннем детстве, вообще запомнилось только одно слово: «винцялись», венчались, значит. Да и запомнилось лишь потому, что я тут же стал бабушку учить его произносить правильно, по-русски, а не по-деревенски.
Когда дед женился в третий раз, в 1927 году, и дома поняли, что это не баловство, ему тут же стали рубить новую избу. Прадеда Фёдора за неуплату налога отправили на Север, где он и сгинул, скоро грянула коллективизация, «великий перелом», потом умерла прабабушка Анна, и дом остался на их младшем сыне, Сивире. Но он в деревне жить не захотел, уехал в Вологду жизнь себе устраивать. Дом — вроде бы и его, а ничей, без присмотра, и братьям, Ивану и Александру, не до него, все вокруг стало колхозным, так дом постепенно и растащили на дрова. Сейчас здесь четыре больших камня — дом стоял на них углами. Смотрю сейчас на это место, и жалко дома, стоял бы и до сих пор.
В октябре 1940 года сгорел дом, построенный деду, когда он женился. Виновником был тогда пятилетний мой дядя Авинер. Пожар случился, по семейному преданию, оттого, что он хотел испечь картошку в сене. Дед, как нарочно, уехал в Кадников по кузнечным делам, бабушка барана повела в Кумзеро на мясоналог, старшие сыновья были в школе, да и взрослых в деревне в этот день что-то никого не был. Когда сыновья прибежали к дому, остались от него одни головешки. Не успели оправиться от горя, что дом сгорел — опять беда: поехал дед в Харовск страховку за дом получать, и, как не выпить — развалился на рельсах на станции, как у себя на лугу, и попал под поезд. Ногу и отрезало. В Кумзеро вернулся на деревяшке. А через несколько месяцев — война.
Жить перешли в дом бабушкиного брата (он уехал в город), а тут и мобилизация, бабьи слезы, проводы парней и мужиков на войну. Старшего сына, моего отца, в армию проводили, когда ему и 17 не исполнилось, в декабре 44-го. Если бы не потеря ноги, то взяли бы деда на фронт и ухлопали бы в первых же боях. Дед, в отличие от своего старшего брата Ивана, которого в гражданскую войну белые казаки чуть не зарубили, умел только работать. Я не могу себе представить деда с винтовкой и в бою. В 1920 его призвали в Красную Армию, да все его одногодки из военкомата скоро домой прибежали, и дед, понятно, не отставал. За кого и против кого воевать — своих же, русских, им, деревенским парням, было непонятно. Кто-то из старших сманил, и — побежали по домам. Дед всегда переживал в душе, что был дезертиром, понимал, что по молодости сделал тогда глупость, хотя и чего с них, восемнадцатилетних тогдашних мальчишек было взять. Снова призыв — пошарили по деревням, и попал дед в рабочий батальон в Вологду. Два года и работал там кузнецом, пока не отпустили.
Больше 65 лет жизни отработал дед кузнецом. Даже в 80 лет ходил в кузницу. И делать то там особенно нечего, так нет — чаю попьет и пошкандыбает на своей деревяшке. Пока горно разожжет, покурит, часок-другой помастерит — обедать пора. Наблюдал за ним, как он работает — кажется, что железо само гнется, боится его. А какой запах в кузнице! Горячего железа, древесных углей, теплого воздуха мехов, и столько по углам разных железячек — глаза разбегаются, так и хочется что-нибудь сковать. Ковал, да плохо получалось.
Когда дед читал в «Ладе» главу о кузнечном ремесле, то, помню, удивлялся: откуда земляк наш писатель Василий Белов всё это знает? Эту главу он перечитывал не один раз. «Лад» дед читал всю зиму и местами даже бабушке вслух, с другими книгами это бывало крайне редко. До «Лада» у деда любимыми книгами были «Князь Серебряный» Алексея Толстого, которую он только что не наизусть знал, и «Анна Каренина». Упорно называл ее автора «Лёв Толстый», — «Да Толстой же, дед!» — все равно по-своему. ««Настояшшо написано», говорил дед о книге, которая ему нравилась. Вообще, читал он много и умер, оставив недочитанным книгу «Суворов». А окончил дед всего-то 4 класса церковно-приходской школы, ещё при царе. Запомнил его наказ: «Ум копи, а не деньги».
Когда деду стало тяжело ходить, а без дела сидеть не мог, то наточил все топоры и пилы, сделал несколько новых граблей, косы все выправил. Как-то целый день посвятил тому, что гвозди, какие были в банке, ржавые и кривые, все выпрямил и аккуратно сложил. Много лет спустя я понял, что так он готовился к смерти — после него во всем должен быть порядок. А гвозди эти так и лежат уже 40 лет… После смерти деда сожгли в костре за домом все его кузнечные фуфайки, портки в заплатах, рубахи и заштопанный серый валенок…
И десяти лет не прошло после смерти деда, как горно в его кузнице развалилось, меха лопнули, инструмент растаскали, а место, где она стояла, заросло бурьяном.
Остались у деда с бабушкой трое сыновей (трое дочерей умерли младенцами), а внуков и правнуков человек 20. Кого только среди них нет: офицер, капитан корабля, механизатор, директор автопарка, учитель, инженер, биолог, художница, актриса… Если бы дед каким-то чудом послушал разговор своих правнуков, один из которых работает в «Роскосмосе», а другой в «Росатоме», то не понял бы – это на каком же языке теперь в России говорят? Другая настала жизнь…
Чем старше становлюсь, тем чаще нахожу в себе что-то от деда – его слова, мысли, даже ухватки. Этим летом в его банку с ржавыми гвоздями тоже несколько найденных, еще прадедом кованные, разогнул и добавил…