Оказаться в одной лодке — обычно фигура речи. Создатели «Смыслолеса» решили воспринимать ее буквально: забирают семьи из города, отправляют на сплав и смотрят, что останется от привычных ролей, когда вокруг нет школы, офиса и домашней рутины. «Смыслолес» — проект психологических выездов для родителей и детей, где совместное приключение становится поводом внимательнее присмотреться друг к другу. Мы поговорили с психологом и одним из его создателей Никитой Карповым о том, зачем вообще менять кабинет на палатку и что нового можно узнать о своём ребёнке в такой обстановке.

Что меняется, если на несколько дней выключить привычный ритм?

— Мы все живем в своем колесе: повторяем одни и те же действия, мысли, переживания. В семье это особенно заметно. Утром все расходятся на работу и учебу, вечером возвращаются: «Как дела? Как уроки?» Дети что-то отвечают, мы десять минут с ними поиграли — и все легли спать. Вроде постоянно рядом, но сам формат общения почти не меняется.

Когда людей выдергиваешь в лес, большая часть факторов, которые обычно строят нашу жизнь, на время перестает иметь значение. Уже неважно, что происходит в школе или на работе, нет пробок и знакомого расписания. И на свои привычные способы действовать и общаться становится проще посмотреть со стороны.

Правда, переключение происходит не мгновенно. В первый день люди еще привозят город с собой: суетятся, держатся привычным образом, даже представляются примерно так же — «я менеджер, Андрей». Но после первой ночевки в палатке и первого перехода начинают резко замедляться.

Дальше жизнь складывается из очень простых дел: надуть лодку, погрести, принести воды, поставить палатку, посмотреть на стрекоз, пособирать чернику. Они не забирают все внимание, и постепенно из головы уходит привычный фоновый шум. В том числе тревога про далекое будущее — условное «не будешь учиться, дворником станешь». Здесь про это просто никто не думает, в моменте — неактуально.

Почему именно сплав, а не просто пеший поход?

— «Смыслолес» мы делаем вместе с моим партнером Алексеем Яковлевым. Еще до запуска проекта Леша уже проводил сплавы и хорошо знал эту реку и маршрут, поэтому с них мы и начали. Позже пробовали другие форматы — например, бережный выезд и автоэкспедицию, — но сплав пока остается самым удачным.

С одной стороны, здесь все время что-то происходит: мы движемся, вокруг меняется картинка, и не нужно придумывать, чем себя занять. При этом нагрузка невысокая: маршрут некатегорийный, без порогов, никому не приходится выживать. Если погода хорошая, можно вообще лежать, загорать, а лодочку будет нести по течению.

А еще одна важная штука — одна семья, одна лодка. Несколько часов родитель и ребенок естественным образом проводят рядом: что-то делают вместе, куда-то плывут, проживают один и тот же кусок дня.

Несколько часов в одной лодке — и что, нужно будет говорить по душам?

— Как раз нет, никто не обязан все это время разговаривать о чем-то важном.

Мы отдельно предупреждаем об этом отцов. Есть такой прикол: папа, который обычно мало общается с ребенком, остается с ним наедине и через несколько минут спрашивает: «Что ты думаешь дальше по жизни?» Мы говорим: забейте! Не нужно специально усаживать детей рядом и объявлять: ближайшие два часа мы будем общаться. Это искусственно и так не работает.

В лодке ничего специально организовывать не приходится. Вы и так рядом: можете разговаривать, можете молчать, что-то делать вместе или каждый заниматься своим. Круто, что возможность для контакта уже встроена в сам маршрут.

А если ребенок весь день носится с другими детьми — это все еще время вместе?

— Конечно. В реальности правило «одна семья — одна лодка» довольно быстро начинает жить своей жизнью. Дети находят друзей, лодки сближаются, кто-то купается, кто-то перебирается к соседям — компания все время перемешивается.

Иногда к вечеру отец понимает, что своего ребенка почти не видел, и возмущается: «Ну как же, мы ведь приехали вместе время проводить». А мы говорим: вы вообще-то все равно здесь вместе. Это вы его сюда привезли, он точно знает, что приехал с вами, — просто сейчас ему хочется играть с другими детьми.

Для отношений не обязательно непрерывно сидеть напротив друг друга и говорить о чем-то серьезном — так только в кино. Можно разойтись по своим делам, а потом встретиться у костра или оказаться вечером в одной палатке. Все равно остается этот кусок общего опыта: мы с папой или мамой были здесь вместе.

Чем занимаются дети на выезде? Устраиваете им какой-то досуг?

— Наша задача здесь прежде всего не мешать. Где-то можно чуть подрулить, где-то организовать игру, если это нужно, но в целом у них довольно много свободы. Можно ходить грязными, играть у воды, лазать по деревьям, сидеть у костра, не укладываться строго по часам, а в какой-то момент просто заснуть в походном стуле, смотря на костер.

Для родителей это тоже отдельный опыт: посмотреть, что за человек у тебя растет, когда ты не регулируешь каждый его шаг. Поначалу это, конечно, тревожно. Ребенок где-то носится, в сумерках ты уже не всегда видишь его перед собой — и хочется тут же начать искать, звать, проверять. Но смысл не в том, чтобы вообще перестать за ним следить. Ответственность по-прежнему остается у родителей, просто внутри этих границ у детей появляется больше свободы.

Если тренингов у вас нет, то как тогда выглядит психологическая работа?

— Она начинается буквально в первые часы. Никаких непрерывных инструкций и упражнений. Основные инструменты — наблюдение, рефлексия и небольшие эксперименты с собственным поведением: заметил, как обычно действуешь, и попробовал в похожей ситуации сделать немного иначе.

Например, участники только приехали, надувают лодки, разбираются с оборудованием. А мы даем родителям простую установку на первый день: стать помедленнее, больше замечать и вообще пока не воспитывать.

И сразу появляется материал для наблюдения. Мальчишке, допустим, совсем неинтересно собирать лодку: ему хочется побегать с другими ребятами, потом вернуться, прикрутить весло и снова исчезнуть. А папа в этот момент думает: мы же приехали проводить время вместе, почему он не участвует? Может еще включиться тревога, что все вокруг видят, как его сын не вовлечен. И начинается: «Иди сюда, давай помогай». Ребенок от этого на глазах тускнеет.

Вот здесь подключается команда проекта. Мы не говорим: «Все, теперь делайте по-другому», а предлагаем сначала посмотреть, что вообще сейчас произошло. Чего хотел ребенок? Что случилось с отцом? Почему ему стало так важно срочно вернуть сына к лодке? Когда эта связка становится заметна, уже можно попробовать повести себя иначе.

И вся содержательная работа в основном идет со взрослыми. Для детей мы создаем обстоятельства, в которых им классно рядом с родителями. Они, по большому счету, просто кайфуют.

Но разве то же самое нельзя разобрать на приеме у специалиста? 

— На консультации человек тоже может заметить свою привычную реакцию и начать разбираться, откуда она берется. Но потом он выходит из кабинета и возвращается в тот же ритм, те же обстоятельства и триггеры, которые снова запускают знакомый сценарий.

Во время выезда привычных факторов на несколько дней становится гораздо меньше. Получается что-то вроде более чистого эксперимента: проще увидеть, как ты действуешь, потому что вокруг не происходит еще двадцать вещей одновременно.

И главное — здесь не приходится только рассказывать постфактум: «Обычно я в такой ситуации делаю вот так». Ситуация происходит прямо перед тобой. Можно заметить собственную реакцию в моменте и тут же попробовать другой вариант.

На сплаве несколько семей, хочешь не хочешь, а все равно будешь сравнивать себя и своего ребенка с другими. Это плохо?

— Все зависит от того, во что превращается это сравнение. Здесь как с ножом: можно колбасу порезать, а можно палец. Один вариант — думать: «Вот у всех дети прекрасные, а мой оболтус». Другой — увидеть, что чужой сын не откликается с первого раза, а папа не заводится, спокойно повторяет — и через какое-то время ребенок все-таки приходит. И спросить себя: а я в такой ситуации что делаю?

На маршруте собираются 16 семей, так что перед глазами много разных способов общаться с детьми. Но мы никогда не говорим: «Посмотрите, как Петя общается со своими детьми, теперь все делайте как Петя». Во-первых, все начнут ненавидеть этого Петю. Во-вторых, то, что работает у одного родителя, совсем не обязательно подойдет другому.

Я и сам сравнивал себя с другими отцами. Мне, например, очень нравились абсолютно спокойные, флегматичные папы — хотелось уметь так же. Но я неспокойный, нетерпеливый, у меня просто другая конструкция, и с этим уже ничего глобально не сделать. Поэтому гораздо полезнее смотреть: кто из участников устроен примерно как я, как он реагирует на ребенка, что из этого мне подходит, а что нет. Вот такой фрейм мы и стараемся задавать: не выяснять, кто здесь лучше или хуже, а думать, что из чужого опыта можно взять себе.

Но какие-то разговоры со взрослыми вы все-таки ведете?

— Да, для них отдельно заложено время и пространство. Иногда утром мы обозначаем какую-то тему, иногда вопрос появляется уже по ходу дня из того, что люди успевают заметить в себе или в отношениях с ребенком.

Часто мы просто дожидаемся, когда участник сам принесет свой вопрос и скажет: «Я вот это за собой заметил. Хочу разобраться». Тогда можно вместе эту историю раскрутить: задавать уточняющие вопросы, смотреть, что за ней стоит и что сам человек хотел бы попробовать поменять. Мы вообще стараемся не учить взрослых людей жизни — это не работает.

Однажды на выезде «Истоки» мы предложили участникам рассказать о себе. Это было только к вечеру второго дня, когда группа уже успела пожить вместе, насмотреться на себя, детей и отношения. В итоге из одного простого вопроса вырос четырехчасовой разговор. Вот здесь важно мастерство сопровождающего психолога: почувствовать, что сейчас происходит в группе, и понять, какой вопрос и в какой момент стоит задать. Не обязательно придумывать какую-то грандиозную интервенцию — гораздо важнее точность и деликатность.

Что можно внезапно узнать о собственном ребенке за несколько дней?

— Иногда открытия оказываются очень бытовыми. На одном из сплавов отец-участник на второй день приходит и говорит: «Сын у меня вообще ничего не ест». Я спрашиваю: «А что ты ему даешь?» — «Ну как у вас тут все: гарнир, мясо, кукуруза, горошек, овощи — все в тарелку». — «А что из этого он любит?» — «Я не знаю».

Мы договорились, что он будет давать продукты по одному и смотреть. Через день папа уже разобрался, что сын ест, а что нет, — и с питанием все наладилось. 

По ходу становятся заметны и менее очевидные вещи. Например: «О, ему, оказывается, нелегко прибиться к группе сверстников». Когда у ребенка больше свободы и вокруг меньше привычного прессинга, можно посмотреть, как он действует сам, без постоянных подсказок и команд.

Почему мамам и папам в итоге понадобились немного разные форматы?

— Мы начинали с отцовских сплавов и несколько лет делали только их. И по нашим наблюдениям, с папами хорошо работает принцип «все делаем вместе». Причем включение начинается еще до поездки: вещи собираете вы, личную аптечку готовите вы, организационные вопросы тоже решаете сами. На маршруте логика не меняется — важно, чтобы у человека был собственный вклад в происходящее, а не ощущение, что он приехал на готовый сервис.

Однажды мы как раз решили сделать все максимально классно: заранее натянули тенты, поставили палатки, развели костер, приготовили еду. Потом смотрим — взрослые успешные мужики под сорок ходят вокруг и спрашивают: «А когда обед? А где топор?»

Мы с Лешей переглянулись, выставили сумки с продуктами, сказали: «Мы думали приготовить вот это, но дальше решайте сами», — ушли на ближайшую горку и стали наблюдать. Сначала все растерялись, потом собрались, распределили задачи, приготовили прекрасный обед, и процесс сразу переключился. Появились и интерес, и гордость за то, что они справились сами.

Когда мы попробовали буквально перенести этот же принцип на мамские сплавы, оказалось, что он не работает. Запрос там другой. Поэтому сейчас с мамами едет отдельная туристическая команда и повар: бытовой нагрузки меньше, а участие во всех делах добровольное. Причем женщины в итоге все равно много помогают просто тогда, когда сами захотят.

Мы, кстати, думали, что мамам будет сложно дать детям больше свободы. Ошиблись. Многие из них настолько устают от постоянного контроля и сервиса, что, когда понимают: вокруг есть еще взрослые и ситуация не оставлена без внимания, — им, наоборот, становится легче немного отпустить ребенка. В итоге на мамских сплавах дети иногда уходят дальше, чем на отцовских.

Где у выезда заканчиваются возможности?

— Такой формат не может построить то, чего раньше не было, или починить отношения, если они сильно поломаны. Мы внутри проекта называем выезд кирпичиком: важным, большим, интересным — но все-таки кирпичиком, а не скорой помощью.

Если я 15 лет с детьми не общался, а потом один раз вывел их в лес и жду, что у нас вдруг все заиграет, — конечно, так не будет. Несколько дней на природе не отменят всего, что происходило до этого.

Но за это время семья может получить хороший совместный опыт — причем не совсем случайный, а сфокусированный на отношениях между родителем и ребенком. Можно чуть внимательнее посмотреть на свое родительство, что-то заметить, попробовать вести себя иначе. 

Поэтому мы не заявляем, что решаем какую-то конкретную проблему. Глубокой терапевтической работы на семейных сплавах нет, и заменить психологическую или семейную помощь такой выезд тоже не может.

Что останется у семьи после сплава?

— Наверное, главное — понимание, что отношения вообще не требуют какой-то грандиозности. Нам все время кажется, что для близости нужен особенный разговор, большое совместное дело, какой-то правильный момент. А на самом деле отношения складываются из очень маленьких вещей, которые повторяются каждый день.

Например, из способности откликнуться тогда, когда ребенок сам приходит к тебе. В обычной жизни мы часто отталкиваемся от собственного расписания: он прибежал со своим срочным делом, а мы отвечаем: «Я занят, потом». Когда наконец освобождаемся сами, у него уже свои важные дела. Он не откликается — и тут мы начинаем переживать: куда вообще делось наше общение?

На сплавах наша команда заметила, что иногда ответ на детский запрос занимает буквально десять секунд. Ребенок прибежал — можно присесть, посмотреть на него и спросить: «Чего?» Он что-то рассказал и снова убежал. Все. Для него взаимодействие состоялось: его увидели, ему ответили. Иногда нужно приобнять, иногда помочь с какой-то задачей — и это тоже вряд ли отнимет полдня. Иногда достаточно на минуту отложить свои невероятно важные дела, какие-нибудь биржевые сводки, и откликнуться сейчас.

Еще на сплаве хорошо видно, что рядом с ребенком можно вообще-то быть спокойнее. Он шарится вокруг, бегает по своим делам, потом подустал, пришел и сел рядом. И не обязательно в этот момент срочно его воспитывать и объяснять, как надо было жить. Можно просто приобнять и вместе на костер посмотреть. Это тоже очень крутой опыт.

И, наверное, из этого появляется самое ценное — родительское любопытство. К своему ребенку, к собственной роли, к тому, что между вами вообще происходит. Мы взрослые, умные, нам все время кажется, что мы знаем, как надо, что правильно и к какой цели надо идти. А отношения все-таки строятся не вокруг правильности и целей, а вокруг совместного опыта, в котором нам хорошо и интересно друг с другом.

Анна Емельянова, 14 сентября, 2026