Просмотр новости
Найдите то, что Вас интересует
Спутники
РН
SpaceX
Роскосмос
NASA
СпутникиРНSpaceXРоскосмосNASAВ советское время, чтобы простому лесному пареньку, вроде меня, увидеть дальние страны, была для этого только единственная возможность – поступить в мореходку. Не в последнюю очередь именно этот аргумент сыграл роль, когда я в 15 лет после восьми классов стоял перед мучительнейшим выбором, куда по жизни хотя бы на первое время направить свои стопы.
Попав же в эту систему, там уже не сморят, ты отличник или троечник, деревенский или городской, из бедной семьи или богатой – тебе в 16 лет вручают паспорт моряка, садят на пароход – и вот уже, как в сказке, Стамбул, Дарданеллы, Греция, Италия, Гибралтар, а там уже и экватор, а потом и самая настоящая экзотическая Африка с городскими кварталами, трущобами, настоящей саванной и широченная пустынная полоса песчаного берега. Во времена холодной войны и железного занавеса, к тому же в 16 лет, побывать заграницей по впечатлениям, наверное, не сильно отличается как побывать в космосе.
В отличие от наработанной авиационной психологии, где следят за психическим состоянием пилотов, морского аналога не существует, поэтому каждый справляется как может, как с резкой сменой впечатлений и локаций, что ты раньше видел только на глобусе, до многомесячных, крайне монотонных, изнурительных будней и вахт, и общества людей самых разных характеров.
Но интерес к путешествиям может всё победить, пусть на время; а потому, всё также им движимый, я после мореходки по распределению выбрал порт Петропавловск-Камчатский, чтобы увидеть не менее для меня загадочный, чем заграница, Дальний Восток и символ романтиков Камчатку.
Перепад при перелёте не менее резкий, как и с заграницей – и уже на подлёте тебя встречают два высоченных вулкана, которые теперь будут постоянной визуальной доминантой пока ты на берегу. Перед тобой стоит непростая задача понять и полюбить этот город моряков, вулканологов, военных, путешественников, авантюристов, каряков, ительменов, егерей, смотрителей маяков, геологов, оленевод, синоптиков и вообще людей, где самая низкая зарплата начинается от четырёхсот советских рублей, а дальше до тысячи и более. Т.е. фактор денег не играет значения в построении знакомств, и даёт полный просто романтике на фоне сурового северного непривычного климата. А между рейсами ты будешь лицезреть удивительное природное сочетание вулканов, сопок, горячих источников и рек, океанического пенящегося берега с вулканическим чёрным песком, бесчисленных медведей и фонтаны гейзеров.
Имея только около двадцати лет от роду тем не менее я знал, что города и локации нужно уметь «расскрывать», иначе путешествия впустую. Я и в загранпортах всегда старался выбрать необычные маршруты, и как бы на время потеряться и раствориться в местном колорите.
А потому при первой же возможности мы с сокурсником, прибывшим со мною, накинув на плечи рюкзаки, ринулись вглубь полуострова вдаль от поселений, направив стопы в Долину Гейзеров и окрестным вулканам. (Когда-то этот поход у меня был подробно описан на тридцати страницах дневника, который я в молодости несколько лет вёл ежедневно).
Первая половина похода это было одиночное путешествие среди вулканов и медведей, приходивших прямо к нашей палатке, и пару раз нас даже гонявших, а вторая половина - пересечение с разными группами романтиков – путешественники, геологи, вулканологи, оленеводы, вертолётчики, егеря, журналисты и просто увлечённые люди – всех их привлекла Долина гейзеров и знаменитый древний кратер вулкана Узон.
Благодаря этому, но не планируя это заранее, получилось с самого начала мне выйти из замкнутого моряцкого кластера к другим категориям камчадалов. И теперь я уже знал, кто есть кто на Камчатке, в т.ч. поимённо, и где обитает. Вот возвращаются на побывку с алеутских островов смотрители маяков, другие товарищи с головой погружены в разработку концертной программы местного этноансамбля. Довелось мне кочевать с оленеводами, помогать океанологам, настойчиво приглашали меня в егеря, но главным из внешнего, конечно, оставалось для меня море. Когда пребываешь полгода в океане на краю света, оно не то что тебя просаливает – оно становится частью твоей души, к тому же жёстко закреплённое через тяжёлую монотонную аскезу морских однообразных будней. Работа на рыбном промысле в северных широтах часто происходит среди льдов, где случается на вахте пропускаешь в борт небольшие айсберги с дрожью по всему корпусу судна, или прогоняешь с льдин по курсу морских львов, ну и конечно за полгода перед тобой проходят сотни тонн рыбы в тралах, в рыбцехе, в трюме, на выгрузке.
Кто-то из моряков уже давно перестал по этому поводу рефлексировать, а кто-то нет, вроде меня. Для меня море так никогда, к счастью, так и не стало обыденностью, несмотря на то, что ежедневно из штурманской рубки я по восемь часов всматривался в морскую даль. А уж сколько дум за эти вахты, дни и месяцы передумаешь – иному бы на всю жизнь хватило. И главные думы, как жить, для чего жить, и сколько жить. И последний вопрос оказался для меня самым коварным.
В юности я, к сожалению, увлекался марксизмом, за неимением в библиотеках иной философии, хоть и был крещён в детстве. А что марксизм предлагает по поводу времени и смысла жизни? – «Умру и < > ничего нет, и только „вырастет лопух на могиле» – по слову Фёдора Михайловича. Вот что такое марксизм. У потенциального христианина мысль и дух парализовываются конечностью жизни и холодом могилы. И всё-то у меня перед этой конечностью меркло в душе.
Начался тяжелейший экзистенциальный кризис, жить не хотелось. Если не решён вечный вопрос, всё остальное тут же теряет в цене, если не сказать, превращается в ноль. Ни храма, ни общины на Камчатке в 84 году ещё не было. Главных-то неотмирный религиозных «романтиков» я там, к сожалению, не встретил, но душевный пролог всё-таки, надеюсь, к ним проложил.
Возвращался с Камчатки я в смятение. Совсем не так я представлял самостоятельную взрослую жизнь, хотя ровесники вокруг меня жили и не тужили. Сам отъезд дался тоже нелегко. Даже есть песня про подобные отъезды: «В России расстаются навсегда». Было понятно, что из-за громадных масштабов, ни Дальнего Востока, ни новых интересных друзей я уже никогда больше не увижу. И только благодаря крепкой молодой психике и моему природному энтузиазму, да невидимой помощи Божьей (это я понял потом), энергия жизни меня не оставляла и даже переплёскивалась через край. Заря новой возрождающейся церковной жизни для меня уже всходила, и это облегчало самочувствие. Появились проблески надежды на Вечность, а значит есть смысл трудиться и к ней готовиться.
⚜ ⚜ ⚜
В свои 24 года я отправился в Москву с полной уверенностью, что там я обрету не достающий смысл жизни, но что это будет и как, было совсем туманно. Но именно на этом великом красивом перекрёстке всех смыслов, которым является Москва, я чувствовал, что должен был понять свою судьбу. Нет, о личной жизни я в совокупности и одной минуты не думал в своей жизни – с юности мне было ясно открыто, что это совсем не моя стезя, но вот предчувствие воцерковления, которое началось ещё на Украине, было сильным. В итоге здесь вскоре ко мне пришли первые религиозные друзья, общинная жизнь, храмы, священники, Причастие, лекции, богословские курсы. Возможно, особняком стоят первые паломничества в монастыри, к которым я стал с непонятным тогда, но сильным вниманием присматриваться. Помню, с общиной будущего священника Анатолия Гармаева мы стояли палаточным лагерем под стенами известного Иоанно-Богословского монастыря в Пощупово в Рязанской области.
Что это за неведомая жизнь и люди, облачённые в чёрное? И вскоре я начал понимать, что есть ещё в России совершенно особый центр, неизвестный советским людям – это Лавра.
Бывает место как пространство судьбы, а бывает как временная школа, а потому пройдя за два с половиной года школу Москвы, я прямиком безвозвратно отправился в монастырь. (Но с Москвой моё сердце сроднилось навсегда, и через пять лет я в неё снова вернулся, и стал насельником Сретенского монастыря).
Серьёзный монах наедине с собой отнюдь не начинает петь дифирамбы о своём монашеском призвании, хотя точно знает, что монастырь это его судьба от Бога. Он, воздохнув иногда очень горько, скажет: «очень многое, живя в монастыре, я обязан был делать лучше, и безблагодатно упустил. Успею ли наверстать – не знаю». У меня такая же позиция, я сейчас не ликую от радости, что ушёл в монастырь, ибо задним число точно знаю, как долго и малоплодно приходилось ходить окольными путями (и приходится), и столько лет было упущено.
Афон для меня тоже не стал последним пристанищем, а явился прекрасной незаменимой исихастской школой. Прошло ровно 20 лет, как я последний раз видел афонские берега. Хорошо помню, как с душевной болью и слезами, плывя на пароме, я пристально в последний раз всматривался в его берега, которые уже никогда не увижу, пытаясь глубже на память их запечатлеть).
Новое время очень много пересмотрит временных ситуативных духовных правил, навеянных в т.ч. интернетом, оставив незыблемыми верные из них. Исихастам в миру непросто живётся, ибо для нас никаких инструкций в миру не написано. Мы сами строим по-своему жильё, находим работу, устраиваем быт, подбираем друзей. Но если твоя цель - жизнь в Боге, то пресловутая суета вполне может быть поставлена под контроль умно-сердечной молитвой.
Когда десятилетия жизни стали мелькать как частокол, я стал для определённости из объединять по двое. Первые два это взросление, третье и четвёртое – проявление со всей страстью энергии молодости. Пятое и шестое десятилетия жизни – плодоношение и зрелость. Седьмое и восьмое – нет, не старость, а мудрость жизни. Девятое и десятое, если кто сподобится, должно становиться не иначе как преподобничеством, но лучше раньше. А с вершины ста лет и одиннадцатого десятка нам смыслы жизни должны вещать уже провидцы.
Сейчас у меня уже возраст воспоминаний и подведения итогов. Для исихаста это необходимо перед последним этапом, чтобы, если будет благоволение Божье, о чём Его молю, многое ещё исправить.
⚜ ⚜ ⚜
Нет сегодня такого взрослого человека в России, который бы не слышал слово Анкоридж. Я же не только с этим словом, но даже с окрестностями этого города познакомился воочию ещё сорок лет назад.
Прибытие на Камчатку воспринималось мною краем света. Но когда я ушёл в море во льды на полгода, где из-за сильных морозов и шквального ветра даже пять минут тяжело находиться на палубе, а борьба со стихией даже стала вытеснять земные представления – я уже рейсы начал считать концом цивилизации.
Но жизнь закинула ещё дальше – на Аляску. Была в те годы совместная Советско-американская компания (СовАм и САК) по добыче рыбы, в которую я и попал по распределению. Если в своих или в нейтральных водах мы сами вели добычу рыбы и перерабатывали, то в этой компании американцы своими маленькими, но очень напористыми траулерами ловили на своём шельфе рыбу, и нам передавали на переработку. Были постоянные представители с их стороны на нашем судне, а мы, в свою очередь, ходили на Аляску за снабжением. Это, собственно, единственный раз, когда я ступал на американский континент.
Я еще не успел привыкнуть к нашему Дальнему Востоку, а тут ещё и Аляска. Для американцев она тоже в своём роде край света и место своих романтиков. Многие молодые американцы, ради испытания себя, шли в эту компанию. Кстати, не безызвестная Виктория Нуланд ровно в те же годы тоже трудилась в море в этой же компании, но я, правда, с ней не пересекался. Потом, случалось, её упрекали за «солёные» словечки, которые, как она говорила, набралась среди наших моряков.
Трудно в молодости или даже невозможно расшифровать свою судьбу. Оставалось тогда только с широко распахнутыми глазами на всё это смотреть, и стараться быть с таким же открытым сердцем. Задним числом я нередко задаю себе вопрос: для чего это было в моей жизни. Причём тут я, простой костромской паренёк – и Аляска, но которую я тоже успел полюбить. Может потому, что Север мне всегда нравился за масштабность и как некий символ бесконечности, ибо невозможно понять, где он заканчивается. А потому мне не удивительно, что через несколько лет я оказался в одном из северных монастырей, но мотив был, конечно, прежде всего религиозный, а не географический.