— Думаю, не я одна обратила внимание на то, насколько по-разному вы выглядели на чемпионате Европы в первом финале — командном, и заключительном, когда завоевали золотую медаль в личных прыжках с вышки. Двукратный олимпийский чемпион Дмитрий Саутин, с которым мы это обсуждали, объяснил эту трансформацию тем, что в ходе соревнований спортивная форма набирается гораздо быстрее, чем на тренировках. Готовы подписаться под этими словами, или в вашем случае причина заключалась только в излишнем волнении?

— Волновался я действительно в командном турнире больше, тем более, что это был первый старт. Но кроме того ещё не отошёл от длинного перелёта. Я всегда, когда сажусь в самолёт, много пью воды, много ем, отекаю. Приехал в Париж с весом 67,5 кг, и только к личному финалу удалось подсушиться, убрать четыре килограмма. Плюс прыжок четвёртого класса (три с половиной оборота вперёд из задней стойки — RT), который я исполнял в команднике в синхроне с Екатериной Беляевой, у меня почему-то в последнее время перестал получаться. Из-за того, что болит колено, на тренировках я его прыгаю мало. Соответственно уверенность пошла на убыль. На соревнованиях добавился адреналин, ощущения чуть поменялись, я вообще перестал понимать, как открываться и что делать дальше.

— Насколько помню, колено достаточно давно вас беспокоит. Вы по крайней мере говорили об этом ещё четыре года назад.

— Проблемы были, но не сказать, чтобы слишком серьёзные. А вот в прошлом году на чемпионате мира в том же самом команднике у нас случился небольшой перерыв между трамплином и вышкой, я пошёл в зал разминаться, прыгнул двойное сальто в поролоновую яму и в момент толчка почувствовал резкую боль в суставе — колено как бы прострелило. Прыгать в Сингапуре было очень больно, но я рассчитывал, что за отпуск колено придёт в норму. Не пришло. Стало сильно болеть уже после первых двух недель тренировок, когда мы возобновили подготовку. К тому же на сборах мы начали работать с железом, с тяжёлыми весами. В результате на февральский этап Кубка мира в Канаде я приехал просто в разобранном виде, ничего не мог сделать. Набрал в финале 330 баллов — меньше у меня ни разу не случалось за всю мою карьеру. Помню, пришёл на финал и понимаю, что не хочу прыгать. Вообще не хочу.

— Знакомое ощущение. В таких случаях начинаешь думать только о том, чтобы всё как можно скорее закончилось.

— Я тогда впервые в жизни такое состояние испытал: пытаюсь себя заставить, как-то собраться, настроиться, и ничего вообще не получается. А хуже всего, что ещё до старта я прекрасно понимал, что не смогу нормально выступить. Обычно, когда выдаётся неудачный турнир, ты просто думаешь, как бы оглядываясь на то, что уже случилось: здесь бы чуть-чуть придержать, а вот тут пораньше бы открыться. То есть какое-то сожаление, желание отмотать картинку назад всегда присутствует. Но в тот момент даже близко ничего подобного в голове не было. Думал только об одном: не дай бог ещё раз прыгать программу на соревнованиях.

— И стали задумываться о завершении карьеры?

— Не думал, что испытаю такие чувства, если честно. Причём дело-то было не только в неудачном канадском этапе. Даже с чемпионата мира я уезжал с ощущением, что как будто наелся этими соревнованиями — вообще не было желания продолжать прыгать.

— Казалось бы, столько лет ждали выхода на международную арену…

— В том-то и дело. Тем более что выиграли серебро с Никитой Шлейхером в синхронных прыжках. Не сказать, что мы прыгали в Сингапуре как-то особенно хорошо, скорее средненько, но медаль была, значит, был повод остаться довольным. Но желание продолжать тренировки как-то резко пошло на убыль. В команду как раз тогда пришёл новый главный тренер, рабочий процесс начал строиться по-другому, и мне оказалось достаточно тяжело к нему адаптироваться.

— Из-за больного колена?

— Мы начали много заниматься в тренажёрном зале. Какое-то время с нами занимались физподготовкой братья Новосёловы, бывшие прыгуны в воду. Сначала они нас не допускали до железа, мы работали только со своим весом, при очень большом количестве повторений. Я надеялся, что эта работа позволит закачать колено, но становилось только хуже. Возможно, это было связано с увеличением собственного веса. С начала года я набрал несколько килограммов, и эта цифра продолжает расти. Если раньше я подходил к соревнованиям с весом 61 кг, а в ходе выступлений ещё сильнее подсушивался, то сейчас с трудом держу планку в 64. В целом уже привык, в этом весе мне достаточно комфортно. Да и работа в тренажёрном зале стала другой. Мы начали работать со штангой, но не делаем много повторов. Соответственно, не забиваются мышцы, нет тяжёлого состояния. Занятия в зале идут с утра, перед основной тренировкой, и я наконец-то стал вывозить произвольную программу.

— До этого не получалось?

— Было сложно. Выходил из зала и понимал, что дело даже не в том, что болят мышцы. Постоянно испытывал ощущение, что я тягучий, тяжёлый, ни толкнуться не могу, ни группировку «взять», ни крутиться, вообще ничего. Сейчас Глеб Сергеевич Гальперин нашёл другого специалиста, с ним стало интереснее работать.

— Помнится, ещё четыре года назад вы говорили, что занимаетесь в тренажёрке, чтобы хорошенько прокачать руки, поскольку именно от силы рук зависит скорость вращения в воздухе.

— Занимался, но это было не систематически, от случая к случаю, без тренера, а заставлять себя работать самостоятельно не всегда удавалось. Сейчас мы качаем в зале только ноги. Не знаю, почему, но абсолютно перестали заниматься прокачкой верха. Кроме штанги через день занимаемся укреплением кора с Константином Ханбековым — ещё одним бывшим прыгуном в воду. Тренируем выносливость, баланс, укрепляем мышцы.

— Есть ощущение, что эта работа сделала вас сильнее?

— Хочется верить, что да. Самое главное, что та нагрузка, которую даёт нам Ханбеков, не наносит травм. Хотя она бывает порядком монотонной и муторной.

— Все, кто следит за прыжками в воду, были в абсолютном шоке, узнав в начале лета, что ваша синхронная пара со Шлейхером перестала существовать. Сами вы были готовы к такому повороту событий?

— Я знал, что к этому идёт, тем более мы с Никитой сами дали повод, когда плохо выступили на одном из этапов Кубка мира. Хотя что такое плохо выступили на отдельно взятом турнире? Нужно сразу списывать спортсменов со счетов или разбивать пару? Все ошибаются, даже самые великие. Поэтому, когда нас разбили, моральное состояние было ужасным. Я прекрасно понимал, да и все, думаю, тоже, что на данный момент более сильной синхронной пары у нас даже в теории нет, с кем нас ни поставь. Банально нет спортсменов, с кем мы могли бы делать те прыжки, что делали с Никитой. Да и в плане синхронности мы визуально выигрываем. Оба худые, скоростные, толкаемся примерно одинаково. Поэтому, когда перед чемпионатом Европы тренеры приняли решение снова объединить нас в пару, я прямо выдохнул. И очень рад, что у нас получилось показать в Париже первый результат.

Также на russian.rt.com Один за всех: второе золото Тернового на вышке порадовало, но не отменило проблем сборной России по прыжкам в воду

— Пропущенное в плане совместных тренировок время сильно ощущалось?

— Оно больше ощущалось весной, когда Никиту перестали вызывать на сборы. В том же Пекине, где в первых числах мая проходил суперфинал Кубка мира, мы встали в пару непосредственно на соревнованиях, и подстраиваться друг под друга приходилось на ходу. Индивидуально я прыгал довольно хорошо, но синхрон — это немножко другая история. Приходится по-другому делать начало прыжка, да и вообще много что меняется. Так что перед чемпионатом Европы у нас, можно сказать, была полноценная подготовка — десять дней вместе тренировались.

— Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть все прежние ощущения?

— Я всё равно побаивался, что скажется упущенное время, но на самом деле всё прошло нормально. Никита просто такой человек, что на вышке он круглый год находится примерно в одной форме. Чего не сказать про меня. Если я месяц хорошо отдохнул, полгода приходится возвращать идеальные кондиции.

— Ваши отношения со Шлейхером можно назвать дружбой, или это жёсткое соперничество?

— Мы действительно дружим. Понятно, что у Никиты семья, ребёнок, он много времени проводит дома в Казани, тем более, что у него там есть все условия для тренировок, но когда он приезжает на сборы, мы прекрасно общаемся. У меня вообще никогда не было негатива по отношению к соперникам, абсолютно ни к кому. Да, ты выходишь на старт, стараешься стать лучшим, но закончились соревнования — всё, никакого антагонизма нет. Многие говорят, что в большом спорте друзей нет, но, на мой взгляд, может быть и по-другому. Тем более когда выступаешь в синхроне. Когда между людьми есть нормальное общение, то и рабочее понимание друг друга быстрее приходит.

— Честно говоря, я боялась, что неудачные выступления на чемпионате России в Казани могут пробудить в вас раздражение, зависть, ревность, обиду. Учитывая, что вы проиграли Шлейхеру с Белевцевым синхрон, а в личке вообще не вошли в число призёров, риск вообще не поехать на чемпионат Европы был довольно велик, как мне кажется.

— Я сам об этом думал ещё до старта. После того как остался в синхроне четвёртым, понимал, что последний шанс — это личный финал. Психологически было очень тяжело. Все постоянно твердили: соберись, настройся. Никита на тот момент уже стал чемпионом страны в трёх видах, я был за него рад, но сам, если честно, почти смирился с тем, что не сумею отобраться в команду.

— Когда испытали больше эмоций — после серебра чемпионата мира, завоёванного в Сингапуре в синхроне, или после двух побед в Париже?

— После второго золота — в индивидуале. У меня давно не получалось хорошо выступить в личке, плюс на международной арене это пока рекордная для меня сумма баллов. Особенно порадовало, что выиграл я в борьбе, а не просто когда соперники ошибаются и ты благодаря этому уходишь в отрыв. В Париже борьба реально была жёсткой. Прыгаешь, понимаешь, что всё хорошо, но соперник, который выходит после тебя, прыгает ничуть не хуже, и опять приходится собираться. Я понимал, что для меня всё будет решать пятая попытка — три с половиной оборота назад согнувшись. Получилось хорошо, я набрал за прыжок больше 100 баллов, сразу пошли эмоции, хотя ещё не закончились соревнования. Через два человека после меня на вышку выходит немец, делает самый сложный из своих прыжков, и по звуку я слышу, что он тоже попал. Подумал даже: ё-моё, когда ты меня уже отпустишь? Только обрадоваться успел, что чуть-чуть полегче стало, и начинай сначала! К счастью, заключительная попытка у меня тоже получилась хорошей.

— Четыре года назад вы мне говорили о том, что хотите выучить четыре с половиной оборота вперёд из задней стойки. До сих пор такое желание есть?

— Мы все хотим освоить что-то более сложное, но на самом деле я этот процесс не очень хорошо себе представляю. Много от кого слышал, кто эти четыре с половиной оборота собирать пытался, что делать этот прыжок, чтобы успеть его выкрутить, нужно близко к снаряду. А так как я уже один раз бился головой об вышку, второй раз не хочется. Сделать-то я его сделаю, если задамся такой целью, но вопрос в другом. На хорошую оценку выполнить элемент подобной сложности тяжело. Для того чтобы отрабатывать этот прыжок на тренировках, нужно ловить идеальное состояние, что бывает у меня довольно-таки нечасто. Значит, делать четыре с половиной на регулярной основе, скорее всего, не получится. Да и колено уже сильнее болит.

— Старость — не радость?

— Ну вроде того, да. На чемпионате Европы ещё и спина заболела в первые дни, но повезло, не совсем её заклинило. Когда становится сложно согнуться, совсем плохо может быть.

— Хотя бы теоретически вы рассматриваете вариант усложнения произвольной программы к следующему чемпионату мира или к Олимпийским играм в Лос-Анджелесе?

— Думаю о том, чтобы усложнить винты со стойки на руках, хотя когда-то считал, что это невозможно в принципе.

— Почему?

— В своё время, когда в сборной работал Юрий Павлович Аселёдкин, мы с ним пытались отрабатывать задние винты на лонже, но становилось только хуже. Даже неудобно было: прыжок считается детским, женщины его вообще без проблем на вышке исполняют, а я не выкручиваю. Собственно, и сейчас я делаю те же самые полтора винта, но поскольку мне со всех сторон твердят, что необходимо добавить ещё один винтовой оборот, начал склоняться к мысли, что это возможно. Надо как минимум начинать пробовать, а там уже видно будет, куда это приведёт.

— Меня на самом деле очень обрадовал тот факт, что три прыжка из шести были выполнены вами в финале чемпионата Европы на 90, 95 и 100 баллов, а это уже уровень совершенно реальной борьбы с китайцами на любых соревнованиях. Остальные три прыжка вы способны сделать столь же качественно?

— Три оборота со стойки на руках у меня были нестабильными, все это знали, поэтому, собственно, я и поменял прыжок на винтовой. Он на тренировках получается хорошо, но пока не могу сказать, что часто. Для меня делать винты со стойки на руках намного проще и в физическом, и в психологическом плане. Физически — это просто отдых по сравнению с задними вращениями. Даже никаких подводящих упражнений не приходится делать, прежде чем на «десятку» идти. В Париже получил за этот прыжок восьмёрки, мог, наверное, лучше сделать, но в целом остался доволен.

Три с половиной оборота назад из передней стойки на этих соревнованиях, как уже говорил, у меня вообще не задались. Что в команде, что в синхроне, что в индивидуале. В личном финале сделал лучшую из попыток, но для меня это плохо, потому что я умею набирать за этот прыжок больше 100 баллов, а не 76,50, как получилось в Париже. Но тоже доволен, потому что первые дни после приезда то в потолок открывался, то вход в воду пропускал. На разминке перед предварительной серией улетел по ощущениям балла на два-три, поэтому на соревнованиях сильно аккуратничал, не рискнул в полную силу прыгать.

Ну а когда делал четыре с половиной оборота вперёд с разбега, подвело солнце. Я встал, готовясь к прыжку, солнце светит в лицо, край вышки вообще не вижу. Можно было, наверное, поднять руку, на несколько секунд отложить попытку, но зачем? Солнце-то никуда не денется. Тоже аккуратничал во вращении, боялся перейти. Но при нормальных обстоятельствах этот прыжок у меня — одна из коронок.

Также на russian.rt.com Ушли красиво: Корнев «намыл» третье золото, Клепикова — седьмую медаль, а Щербаков — юниорский рекорд мира

— Солнце в глаза — это шоковое состояние или можно привыкнуть? Спрашиваю потому, что мы в своё время много тренировались в открытых бассейнах, где солнце, вне зависимости от времени дня, всегда мешало, но как раз к этому нас так или иначе учили приспосабливаться. Сейчас же открытый бассейн для российских прыгунов почти экзотика.

— Привыкнуть можно, конечно, но прыгать некомфортно, когда светит в лицо. В процессе вращения никакого дискомфорта у меня, кстати, не было, мешало только на разбеге. Кстати, когда я ещё тренировался в Пензе, летом мы всегда на месяц уезжали в лагерь в Ахунах и тренировались в открытом бассейне. Поэтому для меня солнце не слишком большая проблема. Да, слепит, да, неприятно, но ничего смертельного в этом нет. Кубок Кремля у нас тоже каждый год в открытом бассейне проводится. Для меня это нормально, хотя для многих, знаю, такие условия — шок. Солнце, ветер, иногда сильный, не все понимают, как ориентироваться, когда нет потолка: вода голубая, небо голубое, всё сливается в одну полосу, когда крутишься.

— А как ориентируетесь в ходе прыжков вы сами — зрительно или больше по ощущениям?

— Ощущениям верю больше.

— Знаю, что олимпийский чемпион Лондона Илья Захаров на протяжении всей своей карьеры прыгал с закрытыми глазами.

— Я долго не знал об этом, а когда узнал, был потрясён. Видел его тренировки, когда Илья из разу в раз засаживал свои прыжки на девять баллов. У меня до сих пор в голове не укладывается, как так можно? Сейчас у нас в команде есть Саша Черепахин, он тоже прыгает с закрытыми глазами, даже в передних вращениях. Я лично это видел. Наскочил человек на трамплин, начинает отходить от края доски и сразу закрывает глаза. Если я в прыжке совсем глаза закрою, не факт, что получится что-то хорошее.

— С мотивацией у вас сейчас всё в порядке?

— В физическую форму хорошую вошёл, и сразу захотелось прыгать. На чемпионате Европы, несмотря на не самое удачное начало, было комфортно, было желание показать результат, и оно по мере выступлений становилось только больше.

— Даже как-то жаль, что так быстро закончился сезон.

— Ну так будет же новый?