Александр Беляев

Лето. Я не люблю лето. Потому что лето — это самое несправедливое время года. Несправедливость в том, что кто-то уезжает, а кто-то остается. В любом случае всё как бы распадается. Как будто бы до лета все эти так называемые мы как бы вместе, где-то тут, а летом — кто где. И неловко уточнять и спрашивать, кто именно где именно. Конечно, можно заранее строить планы, где, когда и с кем это самое лето проводить. Но само по себе строительство планов — муторное и тошное дело, от него воротит. Лето — каторга. Это не отдых, это тот тип работы, который еще более отвратителен, чем какой-либо другой.

Поэтому мне понятны и близки люди, для которых отдыха нет, не существует. Лето — это просто время, когда можно наконец заняться любимым делом (продолжать им заниматься, как и всегда) безо всяких помех. А какое любимое дело у гуманитария, писателя, ученого, переводчика, поэта? Конечно, всё то же, его собственное, само собой разумеющееся. Если есть дача или дом отдыха, то вот — приехал, обосновался, сел, и вперед. Жизнь по Сартрушке: читать-писать. Только не солнце, только не пляжи, только не ворохи тел, груды туш, кукуруза-соленая-эскимо-мороженое-орешки-пиво, пирожки-со-сливом-с-картошками-с-яблокой…

Где-то надо схорониться, спрятаться — во в меру недоступном месте. Где всё уже обустроено. Книги, стол-стул, продолжение квартирного кабинета, веранда-терраса, продувные ветра, но структурно — всё так же, в рабочем порядке. Желательно на казенных харчах, на чужих хлебах. Печально знаменитые писательские поселки, на которых сейчас, как мы видим, так прекрасно удается зарабатывать, сразу же выкидываем за борт, дабы не впадать в историческую неадекватность. Да и вообще брезгливо. Дачки тоже не очень-то годятся, потому что в этой ситуации тебе, кабинетному червю, предстоит перспектива крепкого — в меру — хозяйственника. Он взял неделю за свой счет и пастерначит в огороде ¹. Опять эти хлопоты бытовые, от которых, собственно, и хотелось бы отдохнуть. А станешь хозяйствовать на природе, на участке сорняки полоть, с соседями чушь пороть — тут уже не до книжек. Мало кому удавалось совмещать. Дачи интеллектуалов — ветхие, запущенные, полуобвалившиеся. Ходим до ветру. Гостей мало. Дачи буржуазные — комфортные, шикарные, светские, добро пожаловать, но безжизненные, там ни строчки не напишешь, ни слова не выскажешь. Чаемой золотой середины не сыскать, сколько я ни пытался. Остается скакать блохой с места на место. Блоха, впрочем, неплохое животное, иначе бас-гитарист группы Red Hot Chili Peppers вряд ли взял бы себе кликуху Фли. Скачет себе с тяжеленной басухой по сцене и горя не знает. Но это не наш случай.

Я помню несколько дач, где мне летом бывало хорошо. Одна — в районе городов Кимры и Талдом, в нескольких метрах протекает дивная речка Хотча, приток Волги. Места чистые, зимой волки заглядывают. Красота. Дичь, но при этом комфорт. Хлебопечка Hitachi, пироги с черникой (если насобирать, не убоясь комаров). То место продано, нет его больше, не приедешь на дармовщинку. Или чуть ранее в детство: станция Отдых по Казанской дороге, там мы гостили у кого-то, мне было уже не вспомню сколько лет, помню черного ризеншнауцера по кличке Карина, еще помню, что чуть не захлебнулся и не утонул в какой-то дурацкой ванне, вытащенной на лужайку для веселия детворы. Веселия было мало, по крайней мере, у меня. Помню аэропорт Быково и купленные по случаю в местном сельпо разноцветные пластмассовые модельки самолетиков. Монопланы, бипланы, прочие кукурузники. Раздолье для фантазии ребенка, который далее всю жизнь будет бояться летать на самолетах. Поэтому ребенок этот предпочитает передвигаться поездом, какой бы ужасной и неудобной эта форма перемещения не стала в последнее время.

«Летом облака громоздятся подобно горным вершинам» (строчка из стихотворения Тао Юаньмина). Каллиграфия — Сато Дзуйхо (Япония, конец XX века)

О поездах, электричках, скоростных экспрессах хочется думать и писать бесконечно. Смущает только одно: кажется, что так может каждый, и в силу осознания этой способности просто брезгует. Но вот японцы — народ не брезгливый, и всякое обстоятельство жизни находит у них свое текстовое отражение и свидетельство. Последуем же их примеру.

В книжке «Под зонтом в Токио» Марии Терезы Орси и Фабио Себастьяно Тана есть пассаж на заданную тему (см. раздел «Поезд и зимородок», с. 126–155). Там, в частности, речь идет о том, почему у современного японского синкансэна такой смешной «утиный» нос, читателям этой газеты — физикам — будет весьма любопытно. Там же — о том, как железные дороги меняли облик страны и облик человека, в повседневность которого внесся поезд. Как этот человек-в-поезде становился уже другим человеком (ср. с «Желтой стрелой» Виктора Пелевина). У итальянских авторов этот пример не упоминается, а мне вот представляется чрезвычайно существенным пассаж из романа «Кокоро» («Сердце») Нацумэ Сосэки. Там герой-повествователь ближе к финалу садится в поезд и едет в Токио, попутно читая письмо-завещание от человека, к которому он направляется. Человека этого он про себя называет «сэнсэй» и из письма-завещания узнаёт, что сэнсэй уже, скорее всего, мертв. Каков ход! Ты едешь в поезде, читаешь письмо и из письма узнаешь, что адресата уже нет на свете! Так к кому ж ты едешь? Где стоп-кран? Стоит ли за него дергать? И что делать по прибытии? Волнение читателя автор «снимает» открытым финалом. Едущий же в поезде оказывается, так сказать, подвешен, вынут из течения времени, навсегда остается в вечно движущемся поезде вечно читающим письмо сэнсэя, в котором заключена вся его трагическая жизнь. Пассажир поезда — идеальный читатель романа и идеальный синоним читателя романа. Он вне жизни, он вынут из нее, его ничто не отвлекает. И тут оказывается, что его более ничто и не привлекает из реальности, потому что реальность ушла, умерла, устранилась, исчезла, перестала что-либо значить как таковая, тем самым преумножив свою значимость на уровне символики, памяти, метафизики. Как в стихотворении — опять невольно цитирую — Дмитрия Веденяпина: «Старое кончилось, новое не началось». Это и есть состояние нахождения себя в поезде, тогда как жизнь идет как-то там сама по себе, помимо. Или, как в другом тексте этого же поэта: «Пространство делит пустоту на слоги…» («Angelica sylvestris» ²). Или же, как другой замечательный поэт, Владимир Гандельсман, описывает-формулирует идеальную поэтическую (добавим от себя, философскую) ситуацию: это когда ты сошел с поезда на случайном полустанке, допустим, покурить, всего минут на пять, но что-то замешкался, отвлекся, а когда опомнился — поезд уже машет тебе хвостом, увозя твоих близких, родных, вещи и документы.

Если в самом деле понимать поэтическую или философскую ситуацию именно так, то немудрено, почему столь мало людей по-настоящему увлекаются поэзией и философией.

Александр Беляев

---

¹ Из стихотворения Сергея Гандлевского.

² lechaim.ru/ARHIV/197/rifmi.htm